— Вижу, — голос Арриона был спокоен, но в нём появилась стальная, понимающая нота, — Он не дойдёт. Северный служебный блок. Там три выхода, и все три уже перекрыты.

«Не дойдёт. Яснопонятно. А про меня, случаем, этот план что говорит?» —мысль пронеслась с привычной иронией, потому что ноги уже несли тело вперёд, а глаза увидели то, что стало первой настоящей преградой.

Чёрная дыра между зубцами парапета. Три метра пустоты, зиявшие над бездной. Для Виктора, знавшего маршрут, это был просто шаг в сторону на узкую, невидимую снизу лестницу. Для меня — гибельная остановка, потеря темпа, о которой в погоне думать смерти подобно.

Мой шаг на миг дрогнул, не от страха, а от чисто спортивного расчёта: тело само оценивало препятствие, измеряло дистанцию, искало несуществующую точку опоры. В запястье, зажатом в мужской хватке, возникло инстинктивное, короткое сопротивление, импульс к остановке.

— Не думай, — бросил Аррион, не замедляя бега, и в его голосе, сквозь стальную командную ноту, пробилось что-то другое. Нетерпение? Нет. Стремление. Стремление устранить преграду на моем пути, и не просто устранить, а сделать это безупречно.

Его свободная рука взлетела вверх. И под моими ногами, прямо на краю пропасти, с хрустальным, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося сахара, взметнулась и застыла полупрозрачная, шершавая от инея дуга. Ледяной мостик. Неустойчивый, тонкий, сияющий в темноте собственным призрачным светом. Но мост. Созданный в секунду. Для меня.

Я даже не успела испугаться. Нога ступила на лёд — он подался, затрещал мелодично, как тонкое стекло, но выдержал.

Холод мгновенно просочился сквозь подошву сапога, шипящим уколом побежав вверх по ноге. Я перелетела на другую сторону одним длинным, скользящим шагом, как по тренировочному бревну, тело само нашло баланс. За спиной послышался лёгкий, нежный треск, мост рассыпался в алмазную пыль, сверкнув в лунном свете последний раз, и будто его и не было.

Экономный, сволочь.Аррион не тратил силы на монументальность. Только на эффективность. И этот расчёт был прекрасен.

Едва коснувшись черепицы, я уже рванула дальше. Мои мышцы пели от напряжения, знакомая, почти родная песня последних секунд раунда, где всё решает ярость и воля. Я не бежала по крыше, я вела бойс дистанцией. Каждый выступ, каждая труба были противниками, которых нужно обойти, переиграть, победить. А Виктор — главный приз, нокаут в конце этого сумасшедшего ринга под открытым небом.

Ночь окутала город плотным покрывалом, и лишь тусклый свет редких фонарей выхватывал из тьмы обрывки нашего пути. Я напрягала зрение, чтобы не потерять его силуэт: то он вспыхивал бледной тенью в круге света, то растворялся в чернильной темноте. И в тот миг, когда мне показалось, что я нагоняю его, он совершил отчаянный манёвр. Оглянувшись через плечо и увидев, что я цела и всё ещё на хвосте, он рванул не вперёд, а вниз, в узкую, пахнущую сыростью и ржавчиной вертикальную шахту для стока воды. Путь вверх по старым, кривым скобам, вбитым в камень.

Я схватилась за первую, холодную и скользкую, но следующая под ней была намеренно вырвана. Чистая ловушка. Грудь сжалась от ярости, он выигрывал время, а каждая секунда отдаляла меня от дома.

— Эй, ледогенератор! — крикнула я снизу, уже начиная карабкаться, цепляясь за выступы пальцами, чувствуя, как камень царапает кожу. — Лестницу сюда, а то проиграем в темпе! Или у тебя магия только на горки работает?

Сверху донёсся голос Арриона , слегка заглушённый ветром, но отчётливо насмешливый: — Проси красивее, кошечка! Или забыла волшебное слово?

— Волшебное слово — «поторопись», птица! — огрызнулась я, но в ту же секунду правая стена шахты покрылась бугристой, неровной ледяной коркой.

Не гладкой. Специально шершавой, как потёртая стиральная доска или зазубренная кора. Идеальные, надёжные упоры для рук и ног. Он всё рассчитал. Даже трение. И, цепляясь за выступы, я на миг почувствовала не дрожь, а едва уловимое напряжениев самой материи. Будто он не просто создавал холод, а уговаривалреальность измениться здесь и сейчас, и реальность слегка сопротивлялась.

За каждую эту шершавую, спасительную неровность он платил концентрацией, силой, каплей собственной воли.

Я полезла, как по скалодрому, в два раза быстрее, чем могла бы по скобам. Лёд был живым под пальцами, холодным, но не смертельно-скользким, цепким. На выходе из шахты, когда я уже почти вынырнула на следующую крышу, его рука, вновь, впилась в мой пояс и одним мощным рывком выдернула меня наверх, на ровную поверхность. Я едва успела переступить, чтобы не упасть, ощутив на миг всю силу его тяги — небрежную, уверенную, абсолютную.

— Отчитаешься потом за неуважение к императору, — бросил он, но в углу его глаза, казалось, дрогнула та самая хитрая искра. — А сейчас бежим.

И мы побежали. Теперь уже почти синхронно. Ритм сложился сам, не ровный счёт тренера, а живой, пульсирующий такт погони. Я перестала видеть его периферией зрения. Я чувствовалаего. Как темп его дыхания предупреждало готовящемся прыжке. Как лёгкий наклон корпуса указывал на поворот ещё до того, как он становился виден. Мы не обменивались словами. Мы обменивались намерениями. И когда впереди, из-за массивной кирпичной трубы, внезапно вынырнул один из его гвардейцев, я даже не вздрогнула, просто плавно скорректировала шаг, чтобы оббежать его, как естественное препятствие.

Аррион, не прерывая бега, лишь резким, отточенным взмахом руки остановил солдата, жестом, понятным как азбука, показал: «Огибай с другой стороны, мы ведём». Ни слова. Только кивок. И гвардеец, отскочив, растворился в другом направлении. Мы работали как два зубца одной шестерёнки, и эта шестерёнка неумолимо загоняла добычу в тупик.

Этим тупиком стала верхняя площадка Шпиля, круглая, открытая всем ветрам, с огромным, тёмным, молчаливым колоколом посередине, похожим на сердце этой каменной громады. Сзади, перекрыв единственную узкую лестницу, поднялись двое гвардейцев, стоявших теперь неподвижно, как статуи. Пути вниз не было.

Был только отчаянный, абсурдный путь вверх, по гладкому, отполированному дождями и ветрами свинцовому куполу колокольни, куда Виктор в последнем, животном отчаянии и попытался вскарабкаться, сдирая кожу на пальцах о неровности, его тёмный силуэт корчился против неба.

— Аррион, трамплин! —