Мучительный смешок сорвался с губ Нивека, прежде чем он судорожно схватил ртом воздух. Несколько секунд он отчаянно боролся за каждый глоток, его грудь ходила короткими, рваными толчками.
Затем всё стихло, и я увидела, как его веки медленно опустились, налившись свинцовой тяжестью.
— Джессамин… — прошептал он. Слова давались ему куда тише и медленнее, чем до этого. — Передайте ей… что я люблю её. И что… я согласен… с её решением. Что бы… она ни задумала… я… с ней.
Мы с Мелвиллом и Данталианом синхронно переглянулись.
— С каким решением, бро? — спросил Мелвилл. — И кончай базарить так, будто Джессамин тебя больше не увидит. Увидит, ещё как. Ты не умираешь, слышишь!
Нивек сумел слабо улыбнуться, и его грудь наконец перестала ходить ходуном в этих странных, невыносимо болезненных толчках. Казалось, дикая мука в одно мгновение отпустила его тело, даруя долгожданную передышку.
Данталиан, который уже проходил через это в своей жизни, в ужасе покачал головой, и его глаза заполнил первобытный террор: — Нет. Нет, нет, нет!
Затишье перед смертью. Эту вспышку покоя умели распознавать лишь единицы.
— Обнимите меня… пожалуйста, — прохрипел Нивек.
Один за другим мы подались вперёд и обняли его так крепко, как только могли, прижимаясь щеками к разным частям его тела. Мы с Мелвиллом легли у него за спиной, Данталиан прижался к его груди, подальше от раны.
Я почувствовала, как его руки обвили нас в ответ — изо всех сил, что у него оставались, пока ещё один слабый приступ кашля не заставил его тело содрогнуться.
— Передайте им… что я люблю их, — чуть слышно прошептал он.
Мелвилл нахмурился: — Передадим, — ответил он, хотя мы понятия не имели, о ком вообще идёт речь.
Нивек выдохнул свой самый последний, едва уловимый шёпот: — Я… вас… люблю.
— И мы тебя, — я оказалась единственной, кто смог ответить ему таким же мягким шёпотом, потому что Мелвилл уже просто захлёбывался слезами, а Данталиан, казалось, физически потерял способность говорить.
Не знаю, сколько прошло времени — наверное, всего пара минут, — но руки Нивека бессильно скользнули по нашим телам и упали вдоль его бёдер. А грудь, которая до этого совершала короткие, быстрые и едва заметные вдохи, окончательно замерла.
Никто из нас так и не нашёл в себе сил подняться и оторваться от его тела. Даже когда вдали завыли первые сирены. Было уже слишком поздно.
ГЛАВА 31
Арья
Похороны всегда были для меня самой невыносимой частью чьей-то смерти.
А самой ублюдской частью похорон был их финал — когда одни возвращались по домам, к своим семьям, к своим привычным будням. В то время как другие оставались там, парализованные дикой болью.
Оставались тупо пялиться на то, что уцелело от человека, — на гранитную плиту. И судорожно соображать, как им, блядь, жить дальше с этого самого момента.
Я огляделась, чувствуя, как грудную клетку сжимает тисками.
Рутенис, Эразм, Химена и Диомед держались чуть поодаль — словно из уважения к тем, кто был ближе всех к Нивеку в этой юдоли скорби. Но на их лицах читалось искреннее, глубокое страдание, ведь Нивек был не просто парнем, у которого вся жизнь оставалась впереди, — он был потрясающим человеком.
И чтобы осознавать это, вовсе не обязательно было числиться в его лучших друзьях.
Нежа и Кириан застыли ещё дальше, в стороне, с одинаково виноватыми минами и повлажневшими глазами.
Хани как могла сжимала в объятиях плечи Мелвилла, которого сотрясали рыдания, и они даже не думали утихать. Оба неотрывно смотрели на те несколько слов, что были выбиты на граните и вмещали в себя абсолютно всю человеческую жизнь.
Имя, дата рождения и дата смерти. Больше ни хрена.
Джессамин стояла прямо перед ними, непрерывно утирая нос измятым платком. Её глаза опухли и покраснели, губы высохли и потрескались. Свободной ладонью она то и дело поглаживала живот, скрытый под тяжёлым оверсайз-свитером.
Новость о том, что она беременна, стала очередным ударом под дых. Хотя, признаться, это не стало для меня сюрпризом: в прошлые недели я уже кое-что смекала, но в глубине души до последнего надеялась, что ошиблась.
Потому что выносить ребёнка — это уже адский труд. А растить его в одиночку, без отца — мука, через которую ни одна мать не должна проходить.
Я перевела взгляд на Данталиана, замершего чуть в отдалении от остальных, и у меня болезненно сжалось сердце. Его блестящие глаза намертво приросли к надгробию, а кулаки вдоль туловища были сжаты с такой силой, словно внутри него ярость и глухая тоска вели смертный бой за право сожрать его целиком.
Я подошла со спины, обвила руками его мускулистое тело и прижалась щекой к лопаткам. Почувствовала, как он немного обмяк в моих руках, издав тяжёлый вздох, в котором слышалось куда больше капитуляции перед судьбой, чем покоя.
— Мне так жаль, — прошептала я с горечью, чувствуя, как слёзы снова начинают нещадно щипать глаза. Словно до этого момента я не выплакала их до полного изнеможения.
Он рассеянно кивнул, продолжая стеклянным взглядом буравить плиту: — Как думаешь, Рай — хорошее место?
От этого вопроса моё сердце сжалось ещё на пару размеров.
— Думаю, там тихо. Полно света, животных и цветов, — ответила я. — И я уверена, что там есть абсолютно всё, что мы искренне любили, пока были живы.
Он судорожно поджал губы, его лицо исказилось от муки: — Я ведь больше никогда его не увижу, выдупляешь? Когда мы говорили в последний раз, когда смеялись вместе… я даже не знал, что этот раз — последний.
— А разве что-то изменилось бы, знай ты об этом заранее?
— Думаю, я бы выложил ему всё, кем он был для меня. Обнял бы крепче и сказал, что совершенно не обязательно иметь кровное родство, чтобы считать кого-то своей семьёй, — проговорил он полностью раздавленным голосом. — И что он уже давно стал частью моей.
— Знаю, любимый. Знаю, — прошептала я, позволяя слезе свободно катиться по щеке.
Я кожей осязала его боль. Видеть его сломленным было для меня чистой пыткой.
— Я не могу смириться с тем, что больше никогда его не увижу. Что в один прекрасный день я просто забуду, как звучал его голос, и сотру из памяти черты его лица. — Звук, чертовски похожий на надрывный всхлип, вырвался из его глотки. — Что он больше не переступит порог, не окликнет меня, а я не смогу позвать его в ответ. Что когда я скажу «подснежник», никто вокруг даже не обернётся.
Я прижалась губами к его плечу, нежно целуя сквозь ткань, пока слёзы, заливавшие мне лицо, впитывались в его свитер.
— Наступят праздники, и его место за столом будет пустовать, а Рождество перестанет быть прежним. Я буду смотреть на тех, кого люблю, под бой курантов в Новый год и судорожно искать его глазами в толпе, но его там не окажется. Я знаю это, Арья… потому что я уже проходил через этот ад.
Я снова легко чмокнула его в плечо, мои губы дрожали от подступивших чувств. Ведь это было чистой правдой, он уже переживал подобные трагедии: сначала с Агапом, затем со мной, а теперь — с Нивеком.
Я посмотрела на надгробие с сердцем более тяжёлым, чем когда-либо в жизни.
Серость гранита резко контрастировала с идеально ухоженным зелёным газоном сада, а рассаженные по кругу яркие цветы словно изолировали могилу от всего остального мира, придавая этому скорбному месту почти уютный вид.
Джессамин нашла его записку между страниц книги, которую он ей подарил, — это было самое близкое к завещанию, что Нивек вообще мог после себя оставить. Там было написано о многом: кое-что Мелвилл зачитал вслух, а кое-что Данталиан наотрез отказался читать, потому что у него банально не было сил. Возможно, когда-нибудь он созреет. И я буду рядом.
В этом письме Нивек рассуждал о будущем, которое казалось ему бесконечно далёким, и о том перманентном страхе, который он носил в себе, тщательно скрывая, чтобы никого не накручивать. И о том, чего бы ему хотелось в случае своей смерти.
