Аристарх уже придвинул к кровати стул и поставил на столик большой фарфоровый чайник и чашечку.

— Так, значится, — начал он. — Как хошь, но Катерине за ночь весь отвар выпои. Утром я свежий принесу, и тоже надоть, чтоб она до вечера выпила.

— Что за отвар? — Нельзя сказать, будто Георгий не доверял домовому, однако хотел уточнить.

— Травки особые да слова заветные, — уклончиво ответил тот. — Не боись, ты сразу от него пользу увидишь. От жара капустный лист на лоб клади да тряпочку мокрую — вон, я оставил всё. Как знобить станет, укрывай, как сильно запарится — раскутывай. Я приглядывать буду, ежели не так чего, сразу скажу.

Георгий серьёзно кивнул, и тут больная вдруг завозилась и что-то забормотала.

— Катя?

Он бросился к ней, склонился и уловил прерывистый шёпот:

— Се… мик.

Семик? Георгий выпрямился, хмуря брови. Причём тут церковный… Ах да! Если ему не изменяла память, в этот день разрешалось поминать умерших не своей смертью.

— Эвона как, — протянул Аристарх, тоже разгадавший подоплёку короткого слова. — Ну, Семик так Семик. Помянет — глядишь, одной душой неприкаянной меньше станет.

— Это о мавке? — Георгий не столько спрашивал, сколько утверждал.

— О ней, — кивнул домовой. — Но до того дня ещё далече, а пока есть дела поважнее. Ими и занимайся.

Он исчез, оставив Георгия наедине с дрожащей несмотря на все одеяла Катей.

«Всё верно. Есть дела важнее».

Георгий налил в чашечку пару глотков пахнувшего травами отвара и опустился на край Катиной кровати.

— Катенька, надо выпить. Я вас за плечи поддержу, а вы пейте, хорошо?

Услышала ли она его? Может и нет, но когда её обмётанных лихорадкой губ коснулся фарфор, Катя, не открывая глаз, кое-как проглотила лекарство.

— Вот и славно. — Георгий уложил её обратно на подушку. — Чуть попозже ещё выпьете. Мы вас вылечим, Катенька, вот увидите. Мы вас обязательно вылечим.

Глава 76

Я плохо запомнила, что было после. В памяти остались жар, от которого хотелось вывернуться из кожи, и холод, от которого колотило, как от приступа эпилепсии. Чугунная голова, безумная слабость, чёрная патока забытья, куда я то проваливалась, то с трудом выплывала ближе к поверхности. Хорошо ещё, что повезло обойтись без кошмаров и галлюцинаций — наоборот, когда я начинала более или менее осознавать реальность, слышала спокойный и доброжелательный мужской голос: «Выпейте, Катенька» или «Давайте я сменю вам компресс». А ещё чувствовала прикосновения чьих-то рук — очень бережные, дарящие ощущение абсолютной безопасности.

Только одно меня смущало: почему Катенька? Я ведь не Екатерина, я… Тут обычно наступал ступор: никак не получалось вспомнить имя. Звучало в ушах утробное «Кар-р… Ар-р… Ир-р…», и сердце сжимала ледяная лапа: лишь бы не угадала!

Не угадывала, но и я сама не могла сказать, что именно было загадано. Пока однажды чёрная патока не превратилась в сон, очнувшись от которого, я не открыла глаза с осознанием: Дарина. Моё настоящее имя, спасшее глупую тёзку-прислужницу и имение Катеринино.

Тоже тёзку, если подумать.

«Забавно», — вяло подумала я. С трудом повернула тяжёлую, как пушечное ядро, голову и встретилась взглядом с сидевшим у кровати Мелиховым.

— Здравствуйте. — Придумать что-то более умное мой желеобразный мозг пока не мог.

— Здравствуйте, — серьёзно ответил Мелихов. — Как вы себя чувствуете?

Я задумалась и с толикой удивления ответила:

— Знаете, неплохо. Только сил совсем нет. А так ничего не болит… Пчхи!

Мелихов заботливо подал мне платок и с деликатностью отвернулся, пока я сморкалась.

— Спасибо. — Простое это действие едва не вогнало меня в пот. — Скажите, сейчас день?

Потому что, хотя в спальне царил полумрак, между неплотно задёрнутыми шторами была видна светлая полоса.

— Да, около часа пополудни, — подтвердил Мелихов. — Вы пролежали в горячке порядка двенадцати часов.

«Странно, что не больше», — булькнуло в голове, а язык без участия разума ляпнул:

— И всё это время вы были рядом?

Мелихов кивнул и с прежней серьёзностью напомнил:

— В болезни и в здравии, Екатерина.

— Катенька, — снова сболтнула я, чего не следовало, и на скулы Мелихова легла тень румянца.

— Вам надо выпить отвар. — Разумеется, он незамедлительно перевёл тему. — До вечера необходимо закончить весь чайник, а на ночь Аристарх принесёт ещё.

Аристарх. Что же, теперь понятно, почему я так быстро поправляюсь без капельниц и антибиотиков. Не будь у меня «домашнего врача», отхватила бы букет осложнений, начиная от цистита и заканчивая воспалением лёгких, и неизвестно, когда оклемалась бы.

Если бы оклемалась.

Между тем Мелихов налил примерно полчашки янтарного отвара и присел рядом со мной на кровать. Помог приподняться (я смутно припомнила, что такое уже было и не раз), подал чашку. Пальцы у меня пока работали так себе, и он догадливо придержал посуду поверх моей руки.

— Спасибо. — Меня вдруг повело, и я невольно положила голову Мелихову на грудь. Услышала, как бухнуло у него сердце, и утомлённо прикрыла глаза.

Катенька. И когда он успел? А ведь мы, кстати, женаты. Как это всё странно…

— Странно?

Я поняла, что последнюю фразу пробормотала вслух, и невнятно пояснила:

— То, что мы начали с того, чем обычно заканчивается.

Мелихов замер. Буквально перестал дышать, и я, чувствуя, как вновь проваливаюсь в забытьё, попыталась добавить:

— Неужели вы думали, что я устою…

И соскользнула в сон.

***

Проснувшись в следующий раз, я обнаружила возле себя не Мелихова, а Даринку, и немедленно брякнула:

— А где барин?

— Дом осматривать пошли, — без запинки доложила прислужница. — С чего-то решили, будто стену, что к реке ближе, дождями подмыло.

— Понятно. — В том числе по чьей подсказке Мелихов так решил.

Но неужели это настолько срочное дело? Или просто повод, а причина — в нашем разговоре, от продолжения (или расшифровки) которого он попросту сбежал?

Неужели я ошиблась и своим разжиженным болезнью мозгом приняла желаемое за действительное?

— Барыня, вам это, лукарство выпить.

Лекарство. Отвар Аристарха, от которого я поправляюсь