Но и всадник приближался, и я очень надеялась, что он окажется более вменяемым, чем его псы… и чем Марк, возжаждавший принесения жертвы.

— Псы, — сказал Марк, и в его голосе было сплошное удовлетворение. — Дикая Охота выходит на тропу. А потом приходит он. Король.

Марк вздохнул, глубоко и спокойно, как человек, который наконец-то лег в теплую постель после долгой дороги. — Я читал. Я все прочитал. Они чуют страх, чуют кровь, чуют тех, кто отдан. Тех, кто сам выбрал уйти с ними.

— Заткнись! Заткнись, чокнутый ублюдок! — закричала я, пытаясь разорвать веревки. — Я не отдавала себя! Я не соглашалась! Лора не имела права!

— Лора, — заржал Марк.— Лора просто хотела, чтобы ее заметили. Чтобы фэйри обратили на нее внимание. Она думала, два дара лучше, чем один. Щедрость привлекает сильных.

Звук копыт стал громче.

— Марк, — сказала я, и мой голос вдруг стал очень тихим. — Пожалуйста. Я не хочу умирать.

— А я хочу, — сказал он. — Спасибо, что составила компанию. Мне было… не так одиноко. Я готов. Я ГОТОВ!!! ПРИМИ МОЮ ЖЕРТВУ, — заверещал он.

Идиот! Я не успела даже подумать, не то что закричать.

Они просто набросились из тьмы — серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели холодным, белым огнем, пасти разверзались беззвучно, и в этих пастях я видела ряды игольчатых зубов, слишком длинных, слишком частых.

Они не лаяли. Они пели — высоко, тонко, на одной вибрирующей ноте, от которой кровь застывала — реально застывала…

Псы Охоты.

— Ну, здравствуйте, — сказал Марк.

И это было все. После я слышала только хруст и эти жуткие, певучие звуки — не то рык, не то урчание сытых тварей. И еще мне почему-то казалось, что Марк улыбается.

А потом вернулась тишина.

Псы отступили.

Я боялась поднять голову, чтобы не увидеть то, что свора оставила от Марка. И не спровоцировать их еще раз повторить все с новой жертвой.

Я молилась. Я молилась Богу, в которого не верила. Потому что только Он мог услышать, только Он мог вытащить меня из этого кошмара, только Он мог сделать так, чтобы это перестало быть реальностью.

Псы обступили меня и дышали, высунув языки.

— Фу.

Голос был низким, ровным, без единой эмоции.

Псы замерли. Их уши прижались к черепам, хвосты поджались, и вся стая, как один, отступила, освобождая пространство.

Конь возник из темноты бесшумно — огромный, вороной, с гривой, струящейся, как жидкий дым, чуть не до земли.

Всадник замер в седле неподвижной тенью, словно вырезанный из ночного неба. Ни лица, ни глаз под капюшоном. Только холод. Такой плотный, такой живой…

Он смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд сквозь сквозь тьму, сквозь саму ткань реальности.

Я хотела объяснить, что звала не его, звала кого угодно, просто от ужаса, просто не понимая, что творю. Но губы не слушались. Из горла вырвался только сдавленный, сиплый звук.

Он наклонился в седле. Медленно, плавно, как хищник, примеряющийся к жертве. Ледяная рука в тонкой кожаной перчатке была протянута ко мне. И веревки — эти мягкие, дьявольские веревки — сами соскользнули с запястий, будто их никогда и не было.

Я не упала только потому, что он схватил меня за капюшон куртки, сжав ткань у самого горла. Рывок — и я взлетела, перекинутая через седло лицом вниз, на пахнущую потом и озоном конскую холку.

Воздух вышибло из легких. Мир перевернулся: земля, мелькающая под копытами, брюхо коня, нога в стремени, край черного плаща, бьющего по лицу.

Конь рванул. Меня вдавило в седло, размазало по влажной конской коже. Я пыталась дышать, цеплялась за складки плаща, но пальцы соскальзывали с холодной, словно обледеневшей ткани. Ветер бил в лицо с такой силой, что слезы буквально выворачивало из глаз и тут же смывало куда-то назад.

А потом мир перестал быть миром.

Холмы вокруг вытягивались, серебрились не от луны, они словно светились изнутри холодным фосфоресцирующим светом. Воздух густел, становился вязким, как сироп, и дышать им было нельзя, и не дышать — тоже нельзя. Запахи, невозможные, нездешние: ледяные цветы, распускающиеся на морозе, древняя пыль, звездный пепел, дикая, свежая кровь — еще не моя, но уже предназначенная мне.

Реальность вывернулась наизнанку, и я провалилась в темноту. Последнее, что я помнила перед тем, как потерять сознание, — запах. Холодный, чистый, нечеловеческий. Запах снега на вершинах, которые не помнили смертного. И абсолютное, кристальное понимание: я уже не в своем мире.

Часть 2

Новый дом

Глава 9

Я ненавидел этот запах.

Сотни свечей, восковых и жировых, чадящих сладкими, приторными травяными ароматами, смешивались с другими ароматами — не менее приторными, что распространяли вокруг себя придворные дамы. А еще — с запахом жареного мяса и терпких вин, искрящихся в бокалах.

От всего этого першило в горле и хотелось на воздух — в лес, где пахнет прелой листвой, морозом и зверем.

Но я стоял у колонны, прислонившись спиной к холодному камню, и наблюдал. Боль в висках то нарастала, то стихала, переставая назойливо напоминать о себе, а потом возникала вновь, внезапно.

Зал королевы сиял. Отсветы и блики плясали на золоте и серебре, на драгоценных камнях, унизывающих одежды придворных, на обнаженных плечах фрейлин, чья красота была столь же совершенна, сколь и смертоносна. Они смеялись, танцевали, сплетничали — и ни один из них не подходил ко мне ближе, чем на три шага.

Опальный лорд. Падший принц разоренного дома. Верный пес королевы, который может пригодиться, но которого лучше не касаться, чтобы не запачкаться.

Я усмехнулся про себя и поправил ворот плаща. Добротное черное сукно, отороченное медвежьим мехом, греет лучше любого придворного шелка, но так не к месту во дворце. Под плащом — плотная куртка из грубой шерсти, удобная для верховой езды, для леса, для охоты. Здесь, среди этих разодетых павлинов в шелках и парче, я выглядел чужаком. Медведем, случайно забредшим в вольер с канарейками.

Пусть.

Я устал после охоты. Вновь устал. По счастью, не настолько, пока еще не той смертельной усталостью, что валит с ног и требует долгого, тяжелого сна — до подобного исхода еще пара-тройка выездов. Если повезет. Просто мышцы ноют после долгой скачки,