на фоне разбитого фарфора? Еще бы! Мне за это должны платить двойной оклад! Или предоставить пожизненный доступ в винный погреб! А лучше и то, и другое! А теперь, ради всех богов, либо замолчите, либо найдите себе комнату!
Эдрик, не обращая внимания на крики своего друга, снова притянул меня к себе, и вся шутливость исчезла с его лица, уступив место странной, щемящей серьезности.
— Серьёзно, Алиса. Это был второй.
Я заглянула ему в глаза — глубоко, туда, где прячутся правда и страх, — и поняла, что он не врет. Ни капли. Это воспоминание было для него настоящим. Важным.
— Чёрт, — выдохнула я, и все мое позерство развеялось, как дым. — И… и что? А первый был… хоть хорош?
— Ужасен, — он прошептал, прижимая свой лоб к моему. Его дыхание было теплым. — Полная катастрофа. Ты почти свалилась с ног, путала слова, а закончила все икотой и философскими размышлениями о бренности жизни улитки. Как и всё, что ты делаешь — с максимальным хаосом и минимальным изяществом.
Неожиданно в груди что-то дрогнуло и расправилось, теплое и щемящее. Я рассмеялась тихо, беззвучно.
— Ну вот и отлично, — я потянулась к нему, обвивая руками шею. — Будет что улучшать. Целую вечность впереди.
Он не ответил. Просто снова наклонился.
И этот поцелуй, наш второй с его точки зрения и первый с моей ясной памятью, был уже совсем другим. Не исследованием, не возвращением. А… обещанием. Обещанием будущих ссор, будущих глупостей, будущих поцелуев — и хороших, и ужасных, и таких, о которых мы будем спорить еще годы спустя.
Он был, без сомнения, лучшим. Пока что. Потому что впереди, как он и сказал, была целая вечность.
А где-то в саду Марк, окончательно махнув на нас рукой, завел тихую, душераздирающую песню о нелегкой доле верного оруженосца, вынужденного терпеть эпическую романтику своих господ вместо того, чтобы мирно пить вино в одиночестве. Но его голос, как и все остальное, что не было Эдриком и этим моментом, потерялся в глубине лунной ночи.
Конец.
