Дверь, повинуясь телекинетическому воздействию, захлопнулась, ключ повернулся в замке, а я, взяв в ладони алеющее личико Гризелда, целуя, прикоснулся, наконец, к его губам. Слабо выдохнув и ничего не слыша и не видя вокруг себя, он ответил.

Какой же ты сладкий!

В дверь постучали:

— Господин Гризелд, господин Гризелд…

Рука моя медленно опускалась вдоль спинки омеги вниз и он, как кошка, ластясь, прогибался под ладонью…

В дверь снова стучали.

Осоловевшие расширенные глазищи Гризелда заволокло пеленой наслаждения и он едва смог шевельнуться в моих руках, реагируя на стук.

Нет! Это невозможно!

Я выпустил полуобморочного омегу из рук, усадил его на стул, подошёл к двери. Открыл:

— Я слушаю вас!

Омега, постарше Гризелда, с любопытством заглядывал в класс:

— Оме, извините, господину Гризелду надо подписать тут…., - он держал в руках папку.

— Да-да, господин Кох… — послышался из-за моей спины надломанный голос Гризелда.

Я посторòнился и пропустил омегу в класс. Он, косясь на меня, раскрыл папку и потыкал пальцем в места, где надо поставить подписи.

Подрагивающей рукой Гризелд расписался.

Чему-то улыбнувшись, поводя носом, омега выпорхнул из класса.

— Это невозможно! — Гризелд прикрыл руками пылающее лицо, — Теперь разговоров будет…

Я обошёл Гризелда, подошёл к нему со спины, склонился, оперевшись рукой на стол, отвёл прядку чёрных волос в сторòну, открывая алеющее ушко:

— Вы мне что-то хотели сказать…

Ручка Гризелда дёрнулась к стопке ученических тетрадей, остановилась на полпути, пальчики сжались в крохотный кулачок.

Я медленно выдохнул в ушко. Плечико омеги дёрнулось, поднимаясь вверх. Я подсунулся к нему ближе и он, блаженствуя, медленно потёрся щекой о мою щёку…

— Оме, я…

— Да?..

— Я… — голова омеги так и осталась прижатой к мой голове, — сочинение А… Аделаида… оно… я… п-прочитал… его, — едва слышно выдавил он с закрытыми глазами.

— И?… — я повернул лицо к омеге и теперь невесомо дотрагивался губами до его щеки.

Он едва смог открыть снова наполнившиеся слезами глаза:

— О… оме-е…

— Что? На двойку написал? — мои губы сместились ближе к ушку и кожа омеги покрылась здоровенными мурашками.

— О… м… е… не… надо…

— Да-а?

— Угу… — кивнула головка Гризелда.

— Ну, я ему задам… двоечник, — выдохнул я, прихватывая самыми кончиками губ краешек ушка Гризелда.

Голова омеги отрицательно дёрнулась:

— Н-нет, оме… он… — Гризелд попытался повернуться ко мне и наши губы встретились…

Целовались мы долго, так долго, что омега даже задохнулся. Когда я его отпустил, голова его кружилась и он уперся руками в стол, ничего не видя перед собой и не соображая…

А я опять принялся кружить губами возле алеющего ушка.

Из последних сил, собрав свою волю в кулак, Гризелд чуть ли не со стоном отстранился от меня. Полыхающие щёки, мокрые, со стрелками слипшихся ресниц, глаза, опухшие ярко-розовые губы… и запах, запах молодого, здорового возбуждённого омеги. Не зря тот, который приходил за подписями, носом водил. А ещё острое наслаждение от огромных, возбуждённых сосков, касающихся изнутри тонкой ткани. Да, вон они проглядывают сквозь блузку. Если приглядеться, то можно увидеть, как они розовеют. Гризелд почувствовал мой взгляд и поспешно прикрыл грудь рукой, чем вызвал новую волну резкого, прòнизывающего грудь и уходящего куда-то вниз, к промежности, томления. Пальчики дрогнули, он выдохнул и поднял на меня мокрые ресницы и тут же снова их опустил, прикрывая их тенью свои серые глаза. Любуясь смущённым донельзя омегой, я выбрался из-за его спины и сел напротив, поддёрнув себе под зад один из свободных стульев, Сила знает почему, оказавшихся в классе. Так-то все ученики тут за партами сидят.

Может быть его кончить заставить? Прямо тут, в классе. Я могу — телекинез наше всё…

Первый раз в жизни он оргазм получит… А потом, когда за Руди замуж выйдет, хоть будет знать к чему стремиться… Руди там тоже сейчас практику у десятника целителей проходит… Диц, хихикая, рассказывал…

Чуть отойдя от моего воздействия, Гризелд тут же отыскал тетрадку Адельки и, раскрыв её начал, краснея, говорить, время от времени запинаясь и вскидывая на меня серые глаза, обрамлённые длинными чёрными ресницами.

Оказывается, Аделька в своём сочинении восторженно расписал своего оме как недосягаемую сияющую вершину, небожителя, подателя жизни и всех благ. Честно говоря, персонально для него, в каком-то смысле это так и было. Действительно, я его подобрал едва живым на промороженных улицах Майнау, отогрел и вылечил, многому научил и всегда был с ним неизменно ласков. Короче, просто идеал сюзерена и хозяина, которому можно служить не за страх, а за совесть и одновременно поклоняться. Адельке хватило сообразительности особенно не расписывать фактологию моей и его жизни — всякие гадости про изнасилования, про Сиджи и Юта, про Эльфи и демонов, про наш полёт на ЛА-1, про мою жизнь в замке и «удачное» замужество — всё-таки дома мы разговаривали о многом и особенных тайн у меня от своих не было. Да и Эльфи, в желании почесать язык, рассказывал о себе и обо мне. Но вот про мою жизнь в Лирнессе Аделька расстарался…

Гризелд читал его сочинение, пусть и весьма урезанное, как завлекательный роман о восхитительной, полной приключений жизни великого оме Ульриха, маркиза Аранда, победителя всего и вся, а также весьма любящего его, Адельку — это он смог в достаточной мере почувствовать своим детским сердцем — я по-прежнему не мог его считать взрослым — в тринадцать-то лет. Сочинение было достаточно эмоциональным и Гризелд весьма впечатлился написанным. Прочитав и осмыслив это произведение эпистолярного жанра, он задумался — ну, не может же всё это быть правдой! Аделька приукрашивает, а значит надо выяснить всё, для чего поговорить с оме Ульрихом и решить, стоит ли каким-то образом попытаться вернуть Адельку из его мира грёз о великом оме Ульрихе на грешную землю.

Полистав написанное, кстати, оказывается, Аделька обладает весьма неплохим почерком, со всеми этими нажимами стального пера, наклоном букв и завитками, я высказался в том смысле, что неправды в сочинении нет и беспокойство Гризелда совершенно напрасно, чем поверг его в изумление.

Гризелд, пока рассказывал, волновался, вскидывал на меня глаза, пытался пристально разглядывать, но наткнувшись на мои драконьи зенки, опускал взгляд.

Ми-ми-ми же!

Я не выдержал и, слушая его впечатления от написанного, которыми он делился со мной весьма эмоционально, встал, присел на стул и, прервав омегу на полуслове, снова взял его лицо в руки…

— Оме… оме Ульрих, — выдохнул Гризелд, глядя на меня огромными расширенными глазами.

Ну! Хороший мой! Не останавливайся! Ну!

Омега снова вдохнул и ещё раз произнёс едва слышно:

— Оме Ульрих…