Наступила полная, ледяная тишина, нарушаемая только прерывистым стуком нашего дыхания. В его глазах бушевала буря — гнев от потери контроля, шок от дерзости, и под всем этим, тот самый, тёмный и бездонный голод. Я видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче.
И он начал движение.
Медленно, с невероятным усилием, как будто каждую миллисекунду преодолевая невидимое сопротивление, он стал склоняться ко мне. Это не был порыв. Это было решение, принятое всем его существом и исполняемое через силу. Его взгляд приковался к моим губам, и в нём не осталось ничего, кроме этого голода и яростной решимости ему поддаться.
Расстояние сокращалось. Сантиметр. Полсантиметра.
И наши губы почти, почти коснулись.
Стояла лишь тончайшая, невесомая плёнка воздуха, вибрирующая от общего напряжения. Мир сузился до этой точки возможного соприкосновения, до бешеного стука двух сердец, колотившихся в унисон где-то в горле. Я видела каждую его ресницу, тень от скулы, крошечную ранку в углу рта. Чувствовала жар его кожи, вдыхала тот же воздух.
Он мог сделать это. Я позволила бы. Мы оба этого хотели. В этом не было ни капли сомнения.
И в этот миг, когда тепло его дыхания уже смешалось с моим, он… остановился.
Не отпрянул. Замер. Его тело дрогнуло мелкой, едва заметной дрожью — борьба инстинкта и воли, происходящая прямо у меня на глазах. Я видела, как мышцы на его шее напряглись до предела, как веки дрогнули.
А потом он отступил. Резко. Будто ошпаренный. Одним рывком разорвав эту невыносимую, сладкую пустоту между нами.
Он сделал шаг назад, потом ещё один, и его лицо застыло в ледяной маске, но дыхание срывалось с губ прерывисто и шумно. Он снова не перешёл грань. Снова отступил первым. Но на этот раз я видела, какой ценой. Видела, как он буквально вырвал себя из этого момента силой воли.
— Завтра бал, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, будто через стиснутые зубы. — В честь южных послов. Ты будешь там. Орлетта подготовит тебе… соответствующий наряд.
Бал. После всего этого. Это было так нелепо, что я чуть не фыркнула, но в горле стоял ком.
— Платье? — вырвалось у меня хрипло. — Ты серьёзно? После… всего этого?
— Платье, — он прошипел, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь, пепел от только что задутой бури. — В котором ты сможешь дышать, двигаться и, если твой «неукротимый темперамент» возьмёт верх, дать по зубам, не опозорив меня перед всей империей. Это не предложение. Это приказ. Телохранитель.
Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, его плечи были неестественно напряжены, будто он нёс невидимый, тяжкий груз.
А я ..., я осталась стоять у дерева.
Воздух, который секунду назад был густым от его дыхания, теперь резал лёгкие ледяной бритвой. Кожа пылала. Губы — тоже. И это бесило больше всего.
Индюк. Тщеславный, напыщенный индюк.
Я заставила губы скривиться в привычную презрительную гримасу. Сделала шаг от дерева, потом ещё один. Ноги слушались. Тело было лёгким, послушным в новых сапогах. Всё в порядке. Всё под контролем.
Только вот этот внутренний трепет, эта мелкая, позорная дрожь где-то под рёбрами, это была не ярость. Это был стыд.
Потому что пока он уходил, я лгала себе. Мысленно кричала «трус», а на деле — считала сантиметры, которые он преодолел. Видела, как мышцы на его шее вздулись от напряжения, когда он останавливал себя. Это был не уход. Это было насилие. Над собой. Или надо мной?
И самое поганое, самое отвратительное — я понимала, что в этот раз он был прав. Если бы он поцеловал меня сейчас, здесь, у этого дерева, всё было бы кончено. Никакой войны. Никакой игры. Только этот голод, который сожрёт всё дотла, включая мои шансы когда-нибудь выбраться отсюда. Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что играл в более долгую игру. А я... я уже готова была сдаться на втором ходу.
Я медленно разжала кулак. Ладонь была влажной.
Хотела ли я этого поцелуя?
Да. Чёрт возьми, да. Не с первой секунды. Сначала был только вызов, азарт, желание доказать, что я не отступлю. А потом... потом этот тёмный, бездонный голод в его глазах стал моим. Он был не просто его. Он был нашим. Общим. И в нём не было ни власти, ни подчинения. Было что-то куда более простое и страшное. Желание. Чистое, как удар кулаком в челюсть. И от этого я не испугалась. Я обрадовалась. Вот в чём был мой главный промах.
Он отступил. А я стояла и чувствовала не победу, а поражение. Потому что он снова всё посчитал. Снова оказался сильнее. Не физически. А тем, что смог остановиться, когда я уже — нет.
Я сделала шаг от дерева. Ноги слушались, но ступни в идеальных сапогах вдруг стали тяжёлыми, будто прилипли к земле. Пришлось сознательным усилием оторвать пятку, перенести вес. Как после нокаута, когда мир уже не плывёт, но координация измена. Это бесило пуще всего, что моё тело, всегда такое послушное, выдавало меня этим микроскопическим запозданием движений.
«Ну что ж, — подумала я, глядя на пустую аллею, где только что растворился его силуэт. — Бал так бал».
После тренировки с императором я вернулась в свои покои с ощущением, будто меня пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно. Эмоции бушевали кашей: остаточная ярость, стыд, досада и какая-то дурацкая, щемящая пустота под рёбрами. Ну и, конечно, я была липкой и потной как булочка в парной.
Первым делом — в душ. Если в этом замке и было что-то гениальное, кроме отопления, так это водопровод. Минут десять я просто стояла под почти обжигающими струями, смывая с себя напряжение, запах чужого сада и призрачное ощущение его дыхания на своей коже.
Обернувшись в огромное, мягкое полотенце (боги, как же я обожала эти полотенца, размером с парус и пушистые, как облако), я с чувством выполненного долга завалилась в кресло у камина. Огонь уже потрескивал, отгоняя вечную сырость камня. Тело было чисто, а в голове цех по переработке ментального мусора на полную мощность.
«Лиии-ра! Принеси что-нибудь съедобное, пожалуйста! Без лепестков и росы!» — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не как у приговорённой.
Девушка появилась
