работало на впечатление. За границей ещё долго гадали, каким образом русский двор вдруг стал задавать тон европейской моде, не копируя, а опережая. Французские дипломаты ворчали, австрийцы завидовали, а английские леди тайно заказывали эскизы через третьи руки.
Особенно обсуждали собак.
Болонки Екатерины — ухоженные, аккуратно подстриженные, с лентами и маленькими украшениями — произвели настоящий фурор. Сначала это вызывало смех. Потом — подражание. Потом — моду. При дворе появились первые «собачьи мастерицы», затем — отдельные салоны, а позже и целые школы ухода за животными. И если кто-то пытался язвить, что это пустяки, то очень быстро затыкался: ухоженная собака стала таким же признаком статуса, как карета или драгоценности.
Аптекари тоже начали меняться.
Рядом с привычными настойками и порошками появились кремы, бальзамы, ароматные масла. Говорили, что некоторые рецепты шли «от Оболенской», и что она настояла — именно настояла — на том, чтобы в составы не входили вредные краски и тяжёлые металлы. Один придворный врач как-то заметил в узком кругу, что с тех пор кожа у дам стала выглядеть лучше, а обмороков — меньше. Его тут же попросили говорить потише.
Ученицы Елизаветы Оболенской были особенными.
Их легко узнавали — по походке, по манере держать голову, по уверенности. Они не суетились и не льстили. Они знали цену своей работе. Они открывали салоны, учили других, передавали знания дальше. Так появилась новая прослойка женщин — не фавориток и не служанок, а профессионалок. Сначала над ними посмеивались. Потом — обращались. Потом — зависели.
Где-то в архиве сохранилось письмо иностранного посланника, в котором он с удивлением отмечал, что «при русском дворе красота стала вопросом здоровья, а здоровье — вопросом политики». Имя Оболенской там не упоминалось. Но в примечании на полях кто-то аккуратно приписал: «не без участия одной особы».
О самой Елизавете говорили разное.
Кто-то утверждал, что она была слишком умна для своего времени. Кто-то — что слишком осторожна. Кто-то — что слишком смела. А кто-то шептал, будто она знала больше, чем позволено человеку знать, и потому никогда не торопилась.
Её дом всегда был полон света, запахов трав и звона смеха. Там обсуждали моду, здоровье, людей. Там не боялись спорить. Там не говорили глупостей — и если говорили, то над ними смеялись.
А однажды, много позже, в одном из её личных сундуков нашли аккуратно запечатанный ларец. Внутри лежала брошь — тонкой работы, с гравировкой, смысл которой современникам был неясен. В сопроводительной записке значилось лишь одно: «Доставить в надёжные руки. В нужный день. В нужное время».
Историки спорят до сих пор, что это означало.
Но мода на ухоженные волосы, живые лица, здоровую кожу и разумную красоту — осталась.
Как и привычка Екатерины улыбаться чуть шире обычного, когда кто-то при дворе произносил имя Елизаветы Оболенской.
