Этими словами начиналась огромная статья.

Я читала статью, смотрела на фотографии. Если бы это была не я, то я бы плакала. «Даже мамино колечко… Память о моей маме… Он все украл…» — шептала она, а ее трясущиеся пальцы едва не выронили шкатулку.

«Он разбил мое сердце… Как он мог сбежать с любовницей?» — шептала она, а у нее из глаз впервые покатились слезы. Ее сердце разбито. Она любила мужа. Верила ему. А он не просто изменил, он бросил и ограбил ее. «Я не знаю, как мне теперь жить…» — признается мадам Лавальд. Она продала все, что могла, чтобы рассчитаться с долгами, со слугами. Даже в этой ситуации она хотела быть честной до конца. Мы разыскали ее бывших слуг. Слуги рассказали, как она чуть не умерла… Ее горничная уверяет, что у бедняжки едва ли не остановилось сердце. «Она лежала такая бледная, что я, когда вошла в комнату, подумала, что она умерла!» — воскликнула ее горничная. «Это был такой удар для нее!»

Мне казалось, что я впервые увидела все со стороны. Себя со стороны.

И задумалась. Конечно, в статье многое было приукрашено. Особенно с фамильным кольцом мамы, которого отродясь не было. И с моей любовью к Мархарту, и с разбитым сердцем. Но даже отбросив это, я чувствовала себя по-другому. Словно смотрю на все события со стороны.

И я вижу не соучастницу. Я вижу жертву. Такую же униженную, отравленную, обворованную и преданную.

Сейчас я реально не понимала, кто я? Очередная жертва или невольная соучастница?

Внутри что-то пошатнулось, словно кто-то выбил внутреннюю опору. Это была вера в справедливость, вера в то, что я делаю доброе дело, вера в то, что своими действиями я попытаюсь исправить несправедливость этого мира.

Но разве это кому-то нужно? Те, кому я заплатила, громче всех орут, что я — тварь, что никаких денег они от меня не получали. А все потому, что где-то забрезжила надежда урвать еще деньги, но уже от короля. И сейчас они будут поливать меня грязью, врать, лишь бы получить лишнюю копейку.

И ради этого я готова была отказаться от жизни?

Принести себя в жертву тем, кто переобулся тут же, когда где-то забрезжит надежда урвать еще немного?

И в этот момент мне стало стыдно. Стыдно перед самой собой. За предательство своего тела, за то, что не могла ни есть, ни пить, за то, что о других позаботится король, а обо мне позаботится никто.

А ведь я такая же жертва, как и они. Может, даже страшнее. Мархарт разрушил меня. Он убил дело моей жизни, мое детище, обокрал, унизил, растоптал, попытался отравить…

Зубы застучали, а я заплакала. Впервые надрывно, в голос.

Глава 70. Дракон

— Надеюсь, вы довольны! — подобострастно произнес редактор, лично привезя мне выпуск. — Мы выжали из этой истории максимум!

Я пробежал статью глазами и кивнул. Мой взгляд невольно замер на ее фотографии в костюме горничной. Точно такое же платье было у моей матери. Наверное, униформа горничных не менялась уже лет сто. И я видел их каждый день, но когда она была одета в это платье, мне хотелось обнять ее и прижать к себе. Защитить, спрятать, уберечь.

— Что говорят люди? — напряженно спросил я.

— В основном сочувствуют женщины. Их большинство. Они очень остро восприняли ситуацию с любовницей и предательством. Старики тоже отнеслись к статье положительно. Для них память — самое важное. И ход с маминым кольцом оказался очень мощным. Мужчины зацепились за деньги. Их очень кольнула ситуация «вынуждена продавать последнее». Так что пока ждем. Знаете ли, публика — это как один большой желудок. Им нужно время, чтобы переварить! — произнес редактор. — Но мы постарались на славу. Кстати, она все время спрашивала, кто нас послал.

— И вы сказали? — напрягся я.

— Нет, что вы! У нас был уговор! Ни слова про вас! — вздохнул редактор.

Я протянул ему чек.

— Благодарю, — сглотнул Красберг, а его брови приподнялись, глядя на сумму. — От всего сердца… Это… Это более чем щедро!

— И вот еще материалы для статьи. Про бегство Мархарта, — протянул я бумагу, написанную Флори. — Ваша задача весь гнев направить на него, — произнес я. — Пусть он будет таким мерзким, что захочется задушить его голыми руками. Сделайте его последней тварью. Хотя тут даже выдумывать ничего не надо. И да, его певичку туда же. Пусть народ мечтает об его смерти! Я хочу, чтобы они готовы были разорвать его на части, как только увидят.

— О, это мы можем! — кивнул редактор, пробегая глазами строчки. — Все будет в лучшем виде!

Я смотрел на него. Молча.

Красберг сглотнул, понимая, что от этой статьи зависит его жизнь. Дрожащей рукой он сунул бумаги в кожаный портфель. Поклонился, как прислуга перед хозяином.

И вышел, рассыпаясь в заверениях, что после утреннего выпуска Мархарта возненавидят даже столичные собаки.

Дверь за ним мягко закрылась.

А я остался один — с её фотографией, с яростью в груди… и с улыбкой на губах.

Я провёл пальцем по её щеке на фотографии — там, где магия запечатлела слезу.

Хотел бы я чувствовать эту влагу на языке… Хотел бы я слизать её языком, пока она стонет подо мной, забыв, как ее зовут.

Спрятав лицо в руках, я вспомнил ее стон, свой неутолимый голод, свою ярость, свою грубость и ее оргазм.

— Веточка, — прошептал я, погладив сукно стола рукой. — Ты же никогда так не кончала с мужем. Ты же никогда ни для кого так не текла, как для меня. Потерпи немного. Сейчас я решу, что будет тебе приятней, увидеть, как твой трусливый муж мочится на виселице, дрожит и икает от страха или визжит, сорванный разъярённой толпой, мечтающей о его смерти.

Глава 71

За окном был уже вечер. Я разожгла камин и пила чай — не для согрева, а чтобы почувствовать: я ещё здесь.

В груди, там, где пять лет сидел камень тревоги, вдруг стало пусто. Не мёртво — пусто. И от этой пустоты дышалось легко, почти болезненно.

Невидимые цепи, которыми Мархарт сковывал мою совесть, разорвались не с треском — с тихим щелчком, как нитка на старом корсете. И я поняла: банк Лавальд умер. И, возможно, это — первое честное слово, сказанное в этом