— Ну, что я вам скажу, оме Ульрих. Мальчик наш здоров, но не совсем. Есть проблемы с кишечником: я вижу здесь парапроктит в начальной стадии и эрозии стенок прямой кишки. Это следствие неоднократных изнасилований. Мочевой пузырь вызывает беспокойство. Цистит у ребёнка точно есть. Простату надо смотреть. Член без патологий, а вот левое яичко… там варикоцеле. Видимо тоже били… И, оме, как хотите, а мне его надо забрать. Парапроктит лечится только хирургически — необходимо вскрытие и санация брюшной полости, я у него обнаружил тазово-прямокишечный абсцесс. Хрòническая стадия. Видимо, были травмы прямой кишки, мальчик стеснялся говорить, терпел боли — вот и результат. Но где его родители? Без их согласия оперировать нельзя…

— А в каких случаях возможно лечить без согласия родителей?

— Ну, на самом деле таких ситуаций немного — когда родителей нет, ребёнок сирота, но и в этом случае требуется согласие властей или опекунов…

— А письменное согласие подойдёт?

— Конечно!

— Завтра оно у вас будет!

Мы укрыли Ёрочку тонким одеялом и вышли. Сегодня он ещё переночует у меня, а завтра я посмотрю его голову — как там улеглась новая информация, если надо — подправлю и к Лисбету.

Эльфи зацепился языком с Лизелотом, Сиджи и Ют тоже сидели рядом и слушали болтовню двух взрослых омег. Веник, под шумок задремал.

— Сиджи, Ют — отнесите Веника спать, Эльфи, прибери тут, а мы сейчас в лечебницу к Вивиану сходим…

Отощавший омега без движения лежал на вытертых досках нар. Руки сложены на животе, как у покойника. Широкая рубашка до середины бедра прикрывает торчащие тазовые кости. Больше на нём никакой одежды нет — тут так принято для тяжёлых больных — легче подмывать. Грудь едва шевелится от слабого дыхания. Лицо осунулось, вострый носик торчит вверх, как у кулика.

— Вот, оме… — буркнул санитар, немилосердно гремя железными ключами и отпирая решётчатую дверь.

— И давно он такой?

— Да уж, почитай, пятый день пошёл, оме. Так, пока в сознании, водички или компотику попьёт и опять обеспамятеет. Мы уж и домовину приготовили. Со дня на день ждём…

— Пауки… пауки, пауки, пауки, — зачастил, затрясся в комнате напротив голый больной с цепью на шее.

— Тихо там! — прикрикнул санитар и тот сел на нары, звякнув цепью, подтянул тощие колени к носу и забормотал что-то неразборчиво.

— У вас есть, где его посмотреть? — обратился я к санитару.

— Да есть, оме, как не быть. Смотровая у нас… и кушеточка там, и светло, и чисто…

— Давайте его туда…

— Надо бы, оме, чтобы целитель велел…

— Так вот он — рядом стоит!

— Да-да, любезный, перенесите его в смотровую, — подключился Лисбет.

Принесли носилки. Крепкие мужики-санитары за руки и ноги переложили ещё живой скелет Вивиана на них и вперёд ногами понесли в смотровую.

Там, Лисбет ещё раз пощупал слабый нитевидный пульс (давление бы померить, да где там!). Задрав рубашку до шеи, пропальпировал брюшную полость и простукал грудь лежащего без движения Вивиана.

Тот в процессе манипуляций вздохнул глубже, шевельнул головой и открыл глаза.

— О… м-м-е., - послышалось из обмётанных потрескавшихся губ.

Ну-ну, хороший мой, ну-ну, узнал, я вижу, что узнал. Я тут, я пришёл… Ты нашёл меня… положив руку на косточки лба транслирую спокойствие и умиротворение несчастному омеге.

Поддёргиваю к кушетке телекинезом стул, сажусь рядом. Лисбет сидит у стола напротив нас.

Вижу пересохшие губы Вивиана, кричу в дверь:

— Попить принесите!

Там засуетились:

— Сейчас, оме, сейчас…

Тот же санитар вносит кружку-поилку с носиком.

Приподняв голову Вивиана, пою его понемногу — вот, вот так, молодец. Давай ещё…

Из под тёмных закрытых век на щёку омеги выкатилась пара слезинок. Оме… Он пришёл…

— Виви, детка… — шепчу я, сознательно наталкивая его на воспоминания о том недалёком времени — пары декад ещё даже не прошло! Когда он, весь такой сияюще-сексуальный зажигал в клубе Леандера и в борделе Юргена, — сесть сможешь?

Движение — это жизнь! Да и мне будет удобнее. Был у меня уже подобный пациент — в своё время в замке, Шиарре тоже решил расстаться со своими рассудком, а заодно и с жизнью. Я тогда еле успел перехватить его тушку в полутора метрах от каменных плит двора — стервец сиганул с балкона вниз головой. Ох, Шиарре, Шиарре… Нежная ароматная кожа, роскошные золотистые волосы… Утончённое, хищно-прекрасное лицо… И стервозный характер! Да… Иных уж нет, а те далече… Где ты, уродище?

«Ненавижу…» — пришло откуда-то изнутри. Что это?

Оставив в покое лежащего Вивиана, мгновенно нырнул в себя, внутрь… Золотистый шарик личности Ульки, звёздное небо, полированный каменный пол и глаз Безымянного…

И колонны… Обломки колонн моих омег… Чёрно-золотая, со сколом наискосок, колонна, вернее её остаток — всё, что мне осталось от Шиарре.

Подплываю к ней, рядом Улька…

— «Что случилось, господин мой Макс? Вы так давно у нас не были…»

— «Так… почудилось, наверное… Как вы тут?»

— «О! Господин мой Макс… Вы… ваша жизнь! Я бы умер… давно уже… Я… я… так боюсь за вас… И даже Безымянный… он… ему интересно»

— «Да? Мне тоже… интересно…»

Ф-фу-ух!

— «Господин мой Макс, — Улька подплыл ко мне поближе, — я… у меня никогда не было столько друзей…»

— «У меня тоже, Ульрих, у меня тоже… А вообще, ты где друзей-то у меня нашёл?»

— «Ну, как… Дети… оме Лисбет, Эльфи вот…»

— «Да какие же это друзья? Дети… Сиджи и Ют, Аделька, Веник… пойми, они не друзья! Просто я… как бы это сказать…»

Перед глазами снова всплыл Палач, покачал из-сторòны в сторòну толстым, крепким, как дубовый сук, пальцем — не ври себе, Саня, не ври.

— «Я просто люблю их, Ульрих» — прыгнул я в омут признания.

А не страшно… Нет, не страшно. Даже легче стало.

— «А Лисбет и Эльфи… я тоже их люблю… Люблю Эльфи как папа любит своего ребёнка… наверное… А Лисбет… Не знаю, Ульрих… Как можно это объяснить… вот, представь — ночь, летняя тёплая, ласковый сладкий воздух перемежается волнами — то тёплыми, то холодными и ты выходишь в эту ночь, взлетаешь раскинув руки вверх, туда к звёздам… и замирает в груди от радости и удовольствия от томления и предвкушения счастья… И всё это ты делаешь ради него… и он рядом с тобой, ты вжимаешь его покорное податливое тело в свою грудь и готов отдать всего себя только ради того, чтобы он был счастлив… И нет, никакого желания схватить, смять, ворваться в горячую влажную глубину и насладиться его телом —