— Ох-х… какой же ты… сладкий…, - толстяк отваливается в сторòну и долго отпыхивается. Налитое дурной кровью свекольно-красное лицо становится просто красным.

Вивиан медленно поворачивается набок, спиной к клиенту, сжимается в комок, поджигает хуку, закуривает. Тоска… какая же тоска… Омега выдыхает горьковатый, с привкусом вишнёвого листа, дым. Остановившиеся голубые глаза неподвижно смотрят в стену…

Альфа возится, пыхтит за спиной. Приподнимается на локте, толстые губы касаются тонкого плеча омеги.

— Тебе пора, милый, — звучит безразличный голос Вивиана.

Лысый толстяк сокрушённо качает головой, долго копошится, одеваясь, чего-то ждёт от неподвижно лежащего омеги…

Их встречи стали регулярными и почти вошли в привычку. Толстяк говорит, что Вивиан ему очень нравится, а тот…

Тот едва жив от разъедающей тоски. Омега никак не мог забыть безумный вечер, давно прошедший и превратившийся в сон. И воспоминание об этом вечере расплывается, ускользает как сон…

Неведомый маркиз, случайно забрёдший в бордель Юргена… и ощущение тепла и покоя, шедшее от шального посетителя… и его запах, внутренний свет и умиротворённость, и его волосы — Вивиан до сих пор помнил их толщину, тяжесть и цвет, и вкус кожи… (пьяный маркиз спал, раскинув руки, а Вивиан, как кошка во время течки, тёрся щекой о его нежную кожу и целовал её в исступлении). Мятущееся сознание омеги, а Вивиан был таким, сколько себя помнил, успокоилось. Неутихающее желание, никогда неутихающее сексуальное желание, как кислота, разъедающее личность, унялось, смолкло. На омегу снизошёл блаженный покой… Покой возможный только рядом с маркизом… Вивиан отчётливо понял это тогда.

… За тёмным окном грохотало, сверкала молния — искусники, занимавшиеся погодой Лирнесса не смогли удержать в рамках дозволенного накопившееся в атмосфере напряжение и теперь город заливался потоками воды с неба…

Вивиан чувствовал себя как в тумане. В тумане опустившемся на него после того как Леандер продал его в этот бордель. Апатия и безразличие охватили его. Если ещё поначалу он сопротивлялся своей судьбе, а появившийся в тот же вечер маркиз подстегнул его чувства, то потом…

Вивиан был подавлен. Чувство вины, появившееся в нагрузку к постоянной сексуальной неудовлетворённости, отбирало все силы. Омега, и так не отличавшийся избыточным весом, исхудал. Красный Руди беспокоился, специально просил приходящего целителя обратить внимание на Вивиана. Омега ходил к целителю, безразлично отвечал на вопросы. Безропотно раздевался для осмотров, также безропотно натягивал одежку и шёл к себе в комнату. Целитель качал головой, не находя отклонений. Управитель отслеживал состояние нового работника, просил других ночных леди причёсывать и подкрашивать Вивиана — у того пропало желание ухаживать за собой. Приходящий маникюрщик содержал ногти омеги на руках и ногах в порядке… Счёт борделя к Вивиану при этом, конечно же, не уменьшался…

Вдруг догадка, как молния, только что сверкнувшая за окном, прòнзила омегу. Ну, конечно! Всё просто! Нужно найти маркиза! И всё кончится!

Громыхнуло.

Обнажённый омега вскочил с кровати и заметался по комнате.

Дождь! Проклятый дождь! Когда он кончится? Решено! Дождусь и искать! Нельзя терять ни минуты… Я ему объясню… всё объясню… Я не такой… Он ушёл потому что я… я — проститутка! А я… не хочу, маркиз! Не буду больше! Проституткой не буду! Да, я мерзок и гадок! Да, я такой! Но он… он поймёт! Он всё поймёт! Должен понять! Иначе, зачем тогда жить на этом свете?

Палочка дотлела в тонких пальцах и обожгла кожу. Отшвырнув окурок Вивиан плюхнулся в кресло. Его знобило…

Скидывая на пол одеяло и подушки, омега за угол стянул с матраса простыню и закутался в неё. Огромные голубые глаза с расширенными зрачками недвижно уставились в угол.

Точно! А Юрген пусть подавится своими четырьмя талерами!

Открыв окно, Вивиан прислушался. Тропический дождь, налетевший внезапно, также внезапно и кончился, запах мокрой листвы и мокрых камней садовых дорожек, моря и цветущих растений ворвался в прокуренную комнату.

Омега, дрожа от нервного возбуждения, выглянул в коридор. Никого.

Накинув на плечико простыню, волочившуюся за ним по полу, осторожно переступая босыми ногами, прошёл к лестнице на первый этаж. Тихо. Охрана, убедившись, что новых посетителей сегодня из-за дождя не будет, играла в кости в подсобке. Вивиан осторожно прикрыл за собой стеклянную дверь входа и, виляя голой попкой и волоча за собой накинутую на плечо простыню, вышел в темноту сада…

Глава LXVI

— Мелкий паршивец… Ну, я тебе сейчас устрою! — злобно шипел Эммерих фон Краутхайм, буквально волоча за собой младшего из сыновей-альф, до синяков впившись пальцами в его предплечье. Светленький брат-омега с такими же чертами хорошенького нежного личика, как и у его брата, заливаясь слезами, буквально повис на руке отца.

— Отец! Не надо, пожалуйста! Отпусти его!

— Уйди, Клар, — прошептал Йорг, мягко его отталкивая. — Ещё и тебе достанется!

Дверь в кабинет захлопнулась, отрезая их от свидетелей, в воздухе мелькнул хвост кожаного ремня, и ещё не восстановившееся после прошлого наказания тело снова закровоточило, покрываясь новыми ранами и синяками.

Йорг фон Краутхайм второй сын-альфа барòна Эммериха фон Краутхайма, посла Тилории, примерно полгода назад вступил в пору созревания и неожиданно выяснилось (ну, как неожиданно, ничего неожиданного на самом деле не было, учитывая обстановку в семье посла, этого следовало ожидать), что ему нравятся не омеги, а мальчики-альфы. Папой Йорга был Кирс — второй супруг Эммериха. Родителем старшего сына-альфы Лиутберта, унаследовавшего от своего папы такой же противный характер, был старший супруг барòна — Дагмар.

Сыновья жили вместе в одной комнате, Лиутберту сейчас уже было семнадцать и он-то и развратил своего младшего брата. Разница между братьями была в четыре года и когда Лиутберту было тринадцать, он, пользуясь своей силой, впервые изнасиловал своего девятилетнего прехорошенького брата. Запугав ребёнка, заставил его молчать и, в течение всего этого времени, ночами Йорг был приучен спать в постели брата. Со временем братья притёрлись друг к другу, если это можно так назвать, пластичный характер ребёнка подстраивался под обстоятельства и вот, когда наступил период пубертатного возраста, насилие сказалось. Когда об этом узнал отец, то в свойственной ему манере он попробовал отучить сына от «нехорошего» поведения — это ведь позор — сын-мужеложец! — попросту выпорол до крови.

Йорга таскали на охоту, специально показывая ему кровавые сцены, доставлявшие нескрываемое удовольствие Лиутберту, а то и специально заставляя его добивать раненых животных, впечатлительный мальчик замыкался в себе, ночами просыпался от слёз, а старший брат, услышав шмыганье носом, тащил «омегу» к себе в постель и насиловал, смеясь над его слезами и повторно запугивая.