— Я уже говорил, что ты сводишь меня с ума? — произнёс он тише, и в голосе не осталось привычной язвительности, лишь глубокая, почти осязаемая усталость. Такая же, как моя. — Ты врываешься в мой кабинет среди ночи, почти не одетая, тащишь меня в тюрьму, требуешь невозможного… И после всего этого я не хочу тебя придушить. Хочу…

Он резко оборвал фразу, словно отсекая собственные мысли на корню. Медленно обошёл стол, каждый шаг гулко отдавался в напряжённой тишине. Приблизился настолько, что я почувствовала тепло его тела, уловила запах: дым, кожа, едва заметная нотка пота после долгого дня.

Он молчал. Его взгляд, тяжёлый, пристальный, будто прощупывающий каждую черту, медленно скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, всё ещё слегка дрожащим от пережитого.

Потом его рука поднялась. Неторопливо, почти нерешительно. Кончики пальцев коснулись пряди моих волос, упавшей на плечо. Он взял её, пропустил между большим и указательным пальцами, словно пытался уловить суть через прикосновение, запомнить текстуру, вес, меня....

Затем пальцы скользнули ниже, всего на несколько дюймов, к тонкой шёлковой завязке на вырезе ночнушки. Лёгкое, едва ощутимое движение подушечки пальца...., он лишь сдвинул узел, не развязывая. Но этот мимолетный контакт обжёг кожу сильнее, чем любое откровенное прикосновение.

— Ладно, — наконец произнёс Аррион, и слово повисло между нами, словно тонкая грань между «нет» и «да», между приказом и уступкой. Голос обрёл ту самую бархатную, опасную твёрдость, но в глубине его глаз ещё мерцала искра от только что сделанного открытия, от невысказанного признания. — Он будет отправлен. Завтра. В самую глухую деревню, какую смогут найти. Под новым именем.

Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый, предупреждающий, впился в меня:

— Но если оттуда дойдёт хоть один лишний шёпот…

— Он ничего не помнит, — тихо, но твёрдо перебила я. — Ты сам сказал. «Выжженное поле».

Уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка, скорее оскал, молчаливое признание поражения в этом споре.

— Тогда, возможно, ему повезло больше, чем нам, — процедил Аррион, и в голосе зазвучала знакомая, хищная усмешка. Он всё ещё держал в пальцах шёлковую завязку, слегка потянув за неё, прежде чем отпустить. — Иди спать. Ты получила своё. А мне… — он отступил на шаг, и его взгляд скользнул по разгромленному столу, — .... Нужно придумать, как объявить двору, что я помиловал своего потенциального убийцу по настоянию телохранительницы в ночной сорочке. Это, несомненно, будет мой самый креативный указ за последнее десятилетие.

Он повернулся к столу спиной, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Плечи его были напряжены, будто под тяжестью невидимой короны. И тут же, не оборачиваясь, император бросил через плечо, тихо и отчётливо:

— Кажется, сегодня ты выиграла, кошечка....

Его слова прозвучали как приговор, вынесенный с высоты трона. Весомо. Неотвратимо. Без права на апелляцию. Я развернулась и направилась к двери. Шаги гулко отдавались в тишине, словно я покидала поле боя, где не осталось ни победителей, ни побеждённых, лишь пепел нерешённого конфликта.

Ты выиграла.Мысль жгла изнутри, как раскалённый уголёк, брошенный в сухую солому. Но в ней не было триумфа. Только эта удушающая милость, та самая, что оставляет на языке привкус пепла и унижения. Он позволил. Словно я была настырным щенком, которого впустили в дом, лишь бы перестал скулить у порога. Гнев закипел в груди — чистый, ясный, знакомый до боли. Рука сжала холодную резную ручку. Хорошо. Пусть. Но это последний раз, когда я что-то принимаю из его рук как подачку.

Гнев вскипал в груди. Чистый, ясный, давно знакомый. Рука сжала холодную резную ручку двери; я уже толкала створку, мечтая лишь об одном, оказаться по ту сторону, где его власть теряла силу, где мой порог становился границей его влияния.

И вдруг за спиной стремительный, почти бесшумный порыв, нарушающий законы физики. Не шаг — вихрь. Воздух дрогнул, сдвинулся, будто пространство разорвалось на мгновение.

Прежде чем я успела осознать, что происходит, его рука с грохотом ударила по дубовому полотну над моей головой, намертво блокируя выход. В тот же миг другая рука, твёрдая, безжалостная, обхватила меня за талию, и рванула назад, прижимая спиной к его груди. Вся его сила, весь вес обрушились на меня, лишая опоры, стирая границы между нами.

Его дыхание, тёплое и учащённое, обожгло кожу у виска, пробираясь под волосы.

— Но я не из тех, кто раздаёт победы просто так..., — прошептал Аррион, и в голосе не осталось ни усталости, ни привычной язвительной усмешки. Лишь чистая, сконцентрированная, почти звериная жажда компенсации.

— Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё. Не завтра. Сейчас.

Последнее слово ещё висело в воздухе, тяжёлое и влажное от его дыхания у моего виска. Я почувствовала, как всё его тело, прижимающее меня к двери, напряглось. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.

И в этой густой, звенящей тишине я увидела его глаза в полумраке. В них не было сомнения. Не было и той усталой иронии, что была там минуту назад. Была только абсолютная, почти пугающая ясность. Ярость отступила, оставив после себя чистую, неразбавленную решимость. Ты что‑то взяла. Теперь я возьму своё.Это был не просто каприз. Это был закон джунглей, который он для себя установил. И я, сама того не ведая, согласилась в него играть.

И когда его губы были уже в сантиметре от моих, когда я почувствовала на своей коже тепло его дыхания, в голове пронеслась одна‑единственная, отчаянно дерзкая мысль: Хорошо. Возьми. Но посмотрим, кто у кого что заберёт.

Это не был поцелуй. Это была атака. Его губы обрушились на мои с таким же неистовым напором, с каким он только что обрушил на меня свой гнев. Жестко. Требовательно. Без права на отказ. Во рту я почувствовала горьковатый привкус чая и холодный, острый вкус его неукротимой силы, смешанный с металлическим привкусом власти.

И я дала отпор.

Не отстранилась. Не замерла. Мои губы ответили тем же, встречным давлением, таким же яростным и безжалостным. Это была схватка, немой крик, в котором сплелись всё наше бессилие, вся злость этой ночи, всё то напряжение, что копилось между нами с самой первой встречи.

Но я не позволила ему просто взять.