Взгляд Арриона устремился на Виктора.

— Твоё рвение отметить в уставе галочку о казни… я отмечаю. Но сейчас оно излишне и контрпродуктивно. Твоя новая, единственная задача — найти того, кто дал ему яд. Начать с кухни. Со всех — от шеф‑повара до посудомойки. И если я хотя бы учую, что с этим слугой что‑то случится… твоя голова будет висеть на воротах дворца раньше, чем вы успеете прочесть молитву об упокоении его души. Ясно?

Затем его взгляд переместился на меня, и в глубине зрачков промелькнуло нечто неуловимое — не гнев, не одобрение, а сложная, невысказанная мысль.

— А твоя задача, Юлия, следить за моей спиной. А не провоцировать высший командный состав моей гвардии на публичные базарные склоки, которые лишь отвлекают от поиска настоящего змея.

Аррион сделал короткую паузу. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, словно сканирующий каждую черту — скользнул с моего лица на сжатые кулаки, затем задержался на плече. Там, под тонкой тканью платья, уже проступали тёмные очертания будущего синяка — молчаливого свидетельства недавней схватки.

— И теперь, когда пыль немного осела… — он слегка повернул голову к ближайшему стражнику. Голос понизился лишь на полтона, но в нём по‑прежнему звучала непреклонная чёткость приказа: — Лекаря. В её покои. Чтобы осмотрел плечо.

Вновь его взгляд вернулся ко мне. В карих глазах, лишённых видимой теплоты, не было сочувствия — лишь холодная, безупречная логика правителя, оберегающего свой актив.

— После такого… представления стоит проверить, не повредила ли ты что‑нибудь, помимо посуды и репутации командора.

Это не была просьба. Не была и заботой в привычном человеческом понимании. Лишь стратегический расчёт, облечённый в форму приказа. Но в самой этой расчётливости, в настойчивом желании убедиться, что его нестандартное оружие не дало трещину, сквозило нечто неуловимое — то самое неочевидное беспокойство, которое пряталось за маской бесстрастного владыки.

Мы вышли почти одновременно — я и Виктор. В узком, сумрачном коридоре, где воздух пропитался запахом воска и древнего камня, он резко замер и развернулся ко мне.

Его лицо больше не было маской — оно превратилось в изваяние из льда, пронизанное немой, но кричащей ненавистью.

— Ты думаешь, ты выиграла сегодня, выскочка? — прошептал он, и голос его сочился ядом, словно шипение змеи, готовящейся к смертельному броску. — Ты только что подписала себе приговор. Медленный. Болезненный. Неотвратимый. Ты будешь сожалеть, что вообще родилась в своём жалком, никчёмном мире. Будешь молить о смерти.

— Буду ждать с нетерпением, — бросила я ему в спину, когда он резко развернулся и зашагал прочь. Его плащ развевался, напоминая тень гигантской хищной птицы, готовой ринуться в атаку.

Но внутри меня всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Это уже не была игра в кошки‑мышки. Это была объявленная война на уничтожение.

Потому что Виктор теперь знал наверняка: я — не досадная помеха, которую можно вывести из строя мелкими пакостями, заблудив в коридорах или подсунув не ту одежду. Его тактика мелких иголок лопнула, как мыльный пузырь о броню.

Первый раунд, несмотря на все сегодняшние перипетии — прыжки, крики, спасённую жизнь императора, — завершился формально в мою пользу. Слуга остался жив. Аррион публично принял мою сторону, отринув доводы Виктора. Это была победа. Чистая, зрелищная и горькая.

Я медленно побрела к своим покоям. С каждым шагом боль в плече нарастала, наливаясь тяжестью — там, под кожей, расцветал тёмный синяк, первая настоящая метка в этой новой, тихой войне, пропитанной ядом и кровью.

Глава 6: Первая зацепка

Вечер тянулся бесконечно долго.

Лекарь, неодобрительно бормоча что‑то о «грубой силе, не подобающей даме», всё же обработал моё плечо: нанёс прохладную, дурно пахнущую мазь и туго перетянул бинтом.

Потом была ванна — долгая, почти обжигающе горячая. Я погружалась в воду, пытаясь смыть с кожи липкий след страха, запах соуса и привкус дворцовых интриг. Пар клубился под сводами, а в голове снова и снова прокручивалась одна и та же картина: стол, бокал, прыжок…, лицо императора, Виктор.

Я выбралась из воды, когда за окном уже давно погасли последние отблески заката, а по коридорам поползли сизые, бесплотные сумерки.

Лира, тихая и всё ещё слегка испуганная, принесла ужин: что-то лёгкое. Но я едва притронулась к еде. . Усталость навалилась тяжёлой, свинцовой волной, смешав в себе адреналиновое похмелье и странную, выматывающую опустошённость.

Потушив свечи, я наконец натянула то самое короткое, откровенное ночное одеяние, присланное мадам Орлеттой. Теперь уже без стыда, лишь с отчаянным желанием забыться в глубоком, чёрном сне, где не будет ни отравленных вин, ни ледяных взглядов командира стражи. Синяк на плече под тонкой тканью обещал быть по-настоящему роскошным.

Я уже легла, уткнулась лицом в прохладную шелковую наволочку и потянулась рукой к краю одеяла, чтобы накрыться.

И в этот миг — свет.

Тонкая, едва уловимая полоска жёлтого света под тяжёлой дверью в кабинет. Он не спал. В такой час.

Первая мысль (профессиональная, как телохранитель): «После покушения. Он один. Если Зарек шлёт агентов-призраков, они могут прийти сейчас. Он уязвим».

Моя рука отпустила одеяло. Я села на кровати.

Вторая мысль (личная, яркая вспышка): Его лицо в саду — не императорское, не надменное. Другое. Когда он смеялся, валяясь на траве, или сосредоточенно повторял стойку, а потом смотрел на меня так, что воздух трещал от напряжения.

Настоящее. Живое. А сейчас... сейчас за той дверью тот же человек, но, наверное, снова в железной маске. Тот, кто днём в кабинете говорил о предателях с усталой, холодной пустотой во взгляде. Мне вдруг дико захотелось узнать — какое у него лицо сейчас. Узнать и, может быть... увидеть то, первое, снова.

Третья мысль (практическая, как союзника): Виктор.Этот взгляд, его реакция. Мальчик-слуга, кричащий ему... Подозрение тяжёлое, неоформленное, но реальное расползлось под рёбра. Это нельзя отложить до утра. Это нужно обсудить. Только с ним. Потому что если я ошибаюсь, это останется между нами. А если нет… то нам обоим пора знать.

Это был не один довод. Это был клубок: долг, странная тревога