Под каждым портретом была табличка.

Имя.

Род.

И одна короткая строка.

«Признан нестабильным».

«Отстранена от крыла».

«Не прошёл зимний цикл».

«Передан под надзор».

«Исключена из родовой книги».

Кай подошёл к ближайшему портрету, но не слишком близко. На картине был мальчик лет тринадцати с огненно-рыжими волосами и таким же упрямым подбородком.

— Ровен, — сказал Кай глухо.

— Твой род? — спросила Элиана.

— Двоюродная линия. У нас говорили, он погиб на границе.

— Здесь написано другое.

Кай не ответил.

Лир и Лира остановились перед портретом девочки, у которой на щеке был маленький шрам в форме полумесяца. Такой же, как у Лиры. Только портрет был старый, краски потемнели, а подпись под ним почти стерлась.

Лира медленно подняла руку к своему шраму.

— Она похожа на меня.

— На нас, — сказал Лир.

— Нет, — тихо ответила Лира. — На меня.

Лир вздрогнул, но не возразил.

Терэн стоял перед портретом мальчика с ладонями, испачканными серой пылью. На табличке было написано: «Слышал камень. Не удержал западную стену». Терэн прочитал и сжал губы.

— Они всё записывали так, будто мы сами виноваты, — прошептал он.

— Да, — сказала Элиана. — Так легче тем, кто писал.

Мира не смотрела на портреты по одному. Она смотрела на весь зал сразу, и по её лицу текла не слеза, а тонкая полоска света, будто отражение портретных огней.

— Они не ушли, — сказала она.

— Кто? — спросил Кай.

— Те, кого оставили в башне. Их голоса стали стенами.

Элиана сделала вдох.

Вот оно.

Не проклятие в привычном смысле. Не кара за дурную кровь. Не испорченная сила, которую нужно подавить. Башня хранила детей, которых когда-то не смогли или не захотели спасти, и их страх теперь возвращался к новым наследникам как зов.

В центре зала стоял пустой постамент с вырезанным знаком Рейвардов. Над ним висел один портрет, закрытый тёмной тканью.

Элиана подошла ближе.

— Не трогайте, — сказал Кай.

— Я не трогаю.

Но ткань сама соскользнула.

На портрете был мальчик лет десяти или одиннадцати. Чёрные волосы, серые глаза, слишком прямой для ребёнка взгляд. Если бы не мягкость детского лица, Элиана могла бы решить, что смотрит на Ардана много лет назад. Тот же изгиб бровей. Та же сдержанность, которую в ребёнке видеть страшнее, чем во взрослом. Только у Ардана взгляд был тяжёлым от власти, а у мальчика на портрете — от ожидания, что его скоро оставят.

На табличке было выбито:

Рейнард Рейвард.

Ниже строка была выцарапана так глубоко, что камень потрескался.

«Не проклят».

Элиана не сразу поняла, что шепчет это вслух.

— Не проклят.

Мира подошла ближе.

— Это первая правда в этом зале.

— А остальные?

— Остальные — то, что взрослые сумели записать.

Элиана смотрела на портрет Рейнарда, и кусочки начинали складываться. Род Рейвардов уже сталкивался с этой силой. Ардан потерял брата. Совет превратил потерю в рычаг. Селеста носила ключ. Башня звала наследников по именам. Старые учителя исчезали после слов «не справилась».

Но если Рейнард не был проклят, значит, и остальные тоже.

— Это защита, — сказала она медленно.

Кай нахмурился.

— Что?

— Не то, что с вами происходит. То, что было изначально. Сила, которая должна была защищать родовые линии от чего-то. От разрушения, от чужой власти, от страха. Но кто-то сломал её смысл. Если ребёнок пугается, сила отвечает страхом. Если его называют угрозой, она становится угрозой. Если его запирают, она учится звать через стены.

Мира закрыла глаза.

— И поэтому башня знает наши имена.

— Потому что имена — часть защиты.

— Или цепи, — сказал Кай.

— Цепь тоже можно сделать из того, что когда-то было оберегом.

Слово получилось горьким, но точным. Элиана вспомнила брачное кольцо на своём пальце. Когда-то оно было обещанием. Потом стало печатью, которой её вычеркнули.

Вдруг в зале стало темнее.

Огни в стенах дрогнули. Портреты словно повернули лица к двери. Лир резко схватил Лиру за плечо, Терэн шагнул к Элиане, Кай поднял руку, готовя огонь, хотя весь его вид говорил: он сам понимает, что здесь это может быть ошибкой.

— Кто-то идёт, — сказала Мира.

Дверь, через которую они вошли, вспыхнула серебром.

Ардан появился на пороге.

Он не просто вошёл — ворвался, но остановился так резко, будто зал ударил его в грудь. Лицо его было белым от ярости. Или не только от ярости. Взгляд метнулся от детей к Элиане, от неё к портретам, потом к центральному изображению Рейнарда.

И на миг весь ректор, весь дракон, весь глава рода исчез.

Остался старший брат, который увидел лицо ребёнка, потерянного много лет назад.

— Вы сошли с ума, — сказал он тихо.

В этом тихом голосе было страшнее, чем в крике.

Элиана шагнула к нему, но он резко поднял руку.

— Не подходите.

Дети замерли. Кай хотел что-то сказать, но Элиана остановила его взглядом.

— Я привела их не ночью, — сказала она. — Не по зову. При свете дня и вместе.

— Вы привели их в место, которое питается наследниками.

Терэн всхлипнул. Ардан услышал и тут же закрыл глаза, будто только сейчас понял, что произнёс это при детях.

Элиана сказала мягче:

— Мы нашли зал с портретами. И нашли Рейнарда.

Ардан открыл глаза.

— Вы не должны были видеть его.

— Почему? Потому что так решил Совет? Или потому что вам больно?

Он подошёл ближе. Каждый шаг давался ему так, будто пол под ногами был не камнем, а прошлым.

— Потому что башня показывает не только правду. Она показывает то, за что потом держит.

— А Совет держит вас за него уже много лет.

Ардан остановился.

Кай медленно перевёл взгляд с Элианы на ректора.

— Это правда? У вас был брат в закрытом классе?

Ардан молчал.

Элиана видела, как в нём борются привычка запретить, необходимость защитить, страх перед Советом и что-то ещё — то, что, возможно, осталось от мальчика, который однажды ответил на зов башни.

— Да, — сказал он наконец.

Слово было коротким, но оно изменило зал.

Один из портретов у