На его лице впервые за весь вечер появилось нечто, похожее на настоящую улыбку. Очень слабую. Очень осторожную.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Но научишься.

Он чуть склонил голову.

— Ты позволишь мне объяснить остальное?

Вика взяла чашку, уже остывшую, и устало опустилась на край кресла.

— Позволю.

Сеичи сел напротив. Не рядом. Не коснулся. Не попытался перехватить её руку. Просто сел и начал говорить.

О хвосте, силе, целительстве. И о том, что Земля не была пустой. О страхе, который четыре года жил у него под рёбрами. О брачной вязи, хранителе. О том, как именно её могли забрать. О том, что он хотел сделать.

Вика слушала молча. Иногда бледнела, злилась так, что он чувствовал это кожей, задавала вопросы. И ни разу не ушла.

А когда на часах уже было три часа ночи и Вика пошла на кухню отнести чашку, на пороге она обернулась

— И всё-таки, — сказала Вика, не глядя на него, — красные не убирай.

Сеичи замер.

— Почему?

— Потому что, когда я тебя прощу, ты мне всё-таки станцуешь.

Он медленно выдохнул.

— Сколько у меня времени?

— Зависит от того, как хорошо ты подготовился...

.