Лошадь подо мной фыркает, вскидывая голову. Нет никаких шансов, что этим лошадям три года, как они утверждали, но мы с Мечем сумели сбить цену с их первоначальной, нелепой.

— Могли бы украсть их сегодня ночью, — говорю я ему из древнего седла, которое они приложили в придачу. Но кожа хорошая, и сидеть удобно. Грибок покорно трусит позади, навьюченный доспехами Меча и остальным барахлом, которое мы конфисковали из гробницы.

— Они бы поняли, что это мы. — Его лошадь огромна, вероятно, бывшая фермерская, с черными пушистыми копытами и седеющей мордой.

— В этом половина веселья. У меня есть репутация, которую нужно поддерживать. — Я встряхиваю волосами, и он смотрит на меня на долю секунды дольше, чем нужно.

— У нас нет времени ждать до темноты. У нас и так время на исходе.

— Я хочу сказать, что самое худшее может случиться, если мы не успеем на маскарад вовремя? — Я еще не произносила этого вслух, но я волнуюсь. — Мы можем украсть корону в любой другой раз.

Он не отвечает, и я бросаю на него взгляд.

Гораздо проще разговаривать, когда лошади делают всю тяжелую работу. Походка моей кобылы совсем не похожа на походку Грибка, и у меня такое чувство, что моя задница потом будет болеть. Но все равно лучше, чем располосовать лицо и ладони о землю Хески.

Мне нужно мое лицо. Это мое главное достояние. Все доверяют красивому лицу. Такова человеческая природа.

— Твое молчание не очень-то помогает моей уверенности. — В горле начинает щекотать, и я кашляю. Раз. Два. Еще несколько раз, для верности.

Приступ наконец прекращается. Я медленно выдыхаю, чувствуя странную усталость.

Я чувствую его взгляд, и когда смотрю на него, его брови сведены.

— Что? — спрашиваю я, вся агрессия.

— Ты это часто делаешь.

— Кашляю? Нет.

— Да. С тех пор как мы проснулись вчера утром.

— Ну, знаешь, я уже неделю шляюсь по этому гребаному снегу. — Это звучит оборонительно, и его брови только сильнее хмурятся. — Наверное, я надышалась трупной пылью, когда размозжила лицо твоему мертвому дружку.

Я морщу нос. Мне очень хочется забыть об этом. Не хочу, чтобы какая-то трупная пыль оказалась в моем не мертвом теле.

— Не поэтому ты кашляешь, — говорит он, а затем отпивает из фляги.

— Слава богам, — широко говорю я. — Мне очень не нравится идея, что части твоего старого приятеля заставляют меня кашлять.

Меч скалится, и я улыбаюсь в ответ, не в силах удержаться из-за этой проклятой ямочки.

Могла ли я даже привыкнуть к нему?

Он кажется более нормальным. Что-то в жизни с ним последние несколько дней, даже в молчаливом существовании с ним, стерло большую часть его инаковости.

Я имею в виду, да, он меня недолюбливает, это все еще ясно, учитывая, что я ловлю его на взглядах с убийством во взгляде чаще, чем нет. Но мы достигли какого-то негласного перемирия, и теперь он мне улыбается.

Дела налаживаются.

— Нет, это не могильная пыль заставляет тебя кашлять⁠…

— Почему у меня такое чувство, что ты сейчас скажешь мне что-то, чего я не хочу знать? — Все мое хорошее отношение к нему резко прекращается.

— Ты не глупая. Ты знаешь, почему кашляешь, не хуже меня.

— Я ничего не знаю, — угрюмо говорю я ему. — Не наверняка.

— Ладно. Может, ты и не знаешь, но догадаться можешь, не так ли?

Я выдыхаю, разгоняя пряди своих рыжих волос. — Нет.

— Хорошенькая маленькая лгунья, — говорит он, все еще скалясь… пока улыбка не тает, убийственный взгляд возвращается, когда он вспоминает, кто я, богиня, которой я присягнула, тот факт, что мы враги.

Бесит. Мне начинает нравиться эта улыбка.

Раздраженная всем на свете, я провожу рукой по лицу и пожимаю плечами.

— Ладно. Что ты хочешь, чтобы я сказала? Что это проклятие Чаши? Что мы опаздываем не только на Маскарад Зимнего Солнцестояния, но и потому, что этот дурацкий напиток убивает меня быстрее, чем я думала?

Он не отвечает, просто вонзает пятки в бока лошади, отправляя огромную черную кобылу вскачь по заснеженной тропе к Ларе и Эффингвичу.

Это ответ, даже если не тот, который я хотела.

Совсем не тот.

Глава 15

МЕЧ

Эффингвич.

Я не был здесь… лет двести, наверное. Может, больше. Для меня время течет иначе.

В прошлый раз, когда я здесь был, все выглядело совсем не так.

Или, может, дело в Кири, которая сидит рядом на гнедой кобыле, такой же живой и энергичной, как она сама. Может, я проникаюсь симпатией к этому месту, потому что вижу его ее зелеными, широко распахнутыми глазами смертной.

Деревня, в трех днях пути от кургана, расположилась в колыбели Гор Хиирек, в усеянной снегом долине, и городок этот каким-то образом стал намного больше, чем я запомнил.

Соломенные крыши домов поднимаются из земли Хески, словно лесные грибы. Дым вьется из сотен каменных труб, и запахи людей, еды и всякой живности, живущей в тесноте, становятся сильнее, чем ближе мы подъезжаем к этому маленькому городу.

Шум тоже нарастает, звуки музыки и веселого пения слышны отчетливо, когда мы приближаемся к поселению.

— Праздник какой-то? — Я роюсь в памяти, пытаясь вспомнить, какой праздник выпадает на это время, так близко к Зимнему Солнцестоянию, но знание ускользает от меня. Очередной признак того, что я больше не тот — и не то, — кем был когда-то.

Позволить себе стать жертвой Солы, позволить жажде мести ослепить себя — вот к чему это привело.

Я — жертва собственной гордыни.

Голос Кири выдергивает меня из темных воспоминаний.

— Никакого праздника. Похоже, базарный день. — Один взгляд показывает, что она от этой перспективы в полном восторге.

— Никакого воровства, — говорю я ей.

Ее улыбка исчезает, сменяясь надутым видом.

— Почему нет? Они только рады расстаться со своими монетами.

— У меня есть монеты. Зачем тебе больше?

Она снова кашляет, приступ хуже прежнего, и когда она пытается отдышаться, ее лицо кажется бледнее, чем когда-либо.

Страх пронзает меня.

Не за нее, впрочем — за себя. За всех последователей Смерти. Что случится, если мы не добудем Корону Солы вовремя и не проведем ритуал, чтобы остановить ее проклятие?

Что случится со мной?

Должно быть, поэтому у меня сжимается грудь от этой мысли.

— Я в порядке, — говорит она, вся состоя из сварливой лжи.

— Конечно. Настойку хочешь купить? — Я знаю, что этот вопрос ее заденет, так и выходит — она хмурится. — Целебное зелье? Мазь?

— Закрой рот, — говорит она, дерзко вскидывая голову. Капюшон соскальзывает, ее волосы сверкают в свете заходящего солнца, вбирая