Директ урчит так, что можно подумать, стены сейчас сотрясутся от этой силы. Я хмуро смотрю на Меча, но он уже развернулся — широченные плечи, развязная походка.

Тьфу.

— Раз уж ты так вежливо спросила, — говорит Меч, и я моргаю. Я ничего не спрашивала, ни вежливо, ни как-либо иначе. — Я оставил кое-какие… вещи здесь. Знал, что они мне понадобятся, когда я наконец покину Коттлсайд.

А. Он отвечает на мой вопрос.

— Оставил? — пытаюсь я усмехнуться, но выходит пронзительно и дрожаще. Я кашляю. — Это я тебя освободила. Ты не просто выпорхнул оттуда.

Легкое напряжение в его плечах подсказывает мне, что мой комментарий его раздражает, и я не жду, что он ответит… но он отвечает.

— Да. Ты освободила меня до того, как… я не ожидал, что меня освободят.

Мои глаза расширяются, и я оглядываюсь на директа, который замыкает шествие, словно вся эта экспедиция — самое обычное дело в мире.

Может, так оно и есть. Я понятия не имею, чем обычно занимаются директы.

Я делаю мысленную заметку расспросить о директах в следующем городе, который мы посетим.

— Я говорил тебе раньше, я заслужил искупить вину за свое преступление против… твоих сестер.

Он тянет последнее слово, словно оно отвратительно на вкус, но он не может избавиться от этого привкуса.

— Я никогда этого не понимала, — перебиваю я. — Сестры Солы. Сестринство. — Мой рот кривится набок. Я хотела, чтобы он заговорил со мной, а теперь я сама его перебиваю. Типичное дерьмо Серебряного языка. Я пожимаю одним плечом, потому что могу и сказать свою еретическую речь. Сомневаюсь, что эта сука богиня Сола вообще слушает.

Может, мы слишком глубоко в кургане, чтобы она слышала.

— Они никогда не были мне сестрами, — продолжаю я, теперь уже тараторя, внезапная нервозность берет надо мной верх. — Или братьями. Никогда не были семьей. Они заставляли меня смотреть, как… — Мое горло сжимается, но есть что-то в синем вудском свете, что заставляет меня продолжать говорить. Или, может, это просто Меч как благодарный слушатель. Или, может, я просто чувствую, что должна наконец сказать это вслух. — Они заставляли меня смотреть, понимаешь? Когда убили мою семью. Сказали мне: «Смотри, маленькая девочка. Видишь, как они теперь не могут тебе помочь. Только мы можем тебе помочь теперь, Серебряный Язык. Они были бы твоими слугами и рабами, они бы ненавидели тебя, но мы научим тебя контролю».

Я делаю глубокий вдох, пытаясь утешить себя, пытаясь заземлиться в этом моменте, потому что я не говорю об этом. Какого черта со мной? Я не нервничаю и не вываливаю это воспоминание.

Я выбита из колеи, не в себе… и мне интересно, виновато ли в этом проклятие.

— Гребаная Сола, — рокочет Меч.

— Гребанная Сола, — рокотом произносит Меч.

Его проклятие удивляет меня. Не ненависть в нем — в ней я никогда не сомневалась, — и не отвращение, которое он тоже дал ясно понять.

А жалость в этих двух словах. По отношению ко мне.

— Зачем? Зачем ты поклялась ей? Служила ей?

— Я выбрала жизнь, — отвечаю я просто, не задумываясь. — Я могла позволить им убить меня тоже. Сколько угодно раз. И это эгоистично, я знаю, но я выбрала жизнь. Я выбрала себя, и я продолжу выбирать себя. — Я сглатываю. Страх в глазах матери — зеленых, как у меня — все еще преследует меня после всех этих лет вынужденной службы Соле.

Последнее слово, которое она прошептала мне беззвучно, когда ножевое ранение в горле лишило ее голоса.

«Живи. Кири, живи».

Сестры назвали это одолжением мне. Заставили меня работать на них, чтобы я выплатила свой долг, долг за освобождение моей семьи от моей… особой магии, дарованной Солой.

Я вытираю щеку тыльной стороной ладони и не удивляюсь, обнаруживая, что она мокрая. Слезы — это слабость, говорили сестры. За слезы наказывают.

— И все же ты плачешь о них, — говорит Меч, и его лицо любопытно.

Только тогда до меня доходит: последнюю фразу я, должно быть, тоже сказала вслух.

— Твои слезы не растрачены на мертвых. Твое сострадание не растрачено на живых, — тихо произносит он.

Я хочу пошутить, вернуть ту твердую скорлупу, которая меня загадочным образом подвела, но не могу. Я слишком опустошена, словно воспоминание выскребло меня изнутри до костей.

Должно быть, это проклятие сказывается.

— Вот, — внезапно говорит он, и пропитанные кровью воспоминания исчезают обратно в прошлое, где им и место. — Мы пришли.

Мои глаза расширяются, потому что, святые Пантеон богов Хески, это та самая сокровищница, ради доступа к которой я бы поставила на кон свою жизнь.

Я двигаюсь вперед, отмечая драгоценные артефакты и реликвии, наваленные на каменные гробницы и свисающие из переполненных деревянных сундуков, истлевающие в сырой темноте. Рубины отливают пурпуром в свете вудского огня. Я приседаю на корточки возле усыпанной самоцветами подвески, на позолоченной поверхности которой выгравировано изображение какого-то давно умершего Фейри. Я хмурюсь, завороженная заостренными ушами, изящной скулой и линией челюсти.

— Мне нужна Чаша, — говорит Меч, равнодушный ко всем этим богатствам вокруг.

Должно быть, приятно.

— Чаша? — переспрашиваю я.

— Ты, — отвечает он.

Я щурюсь на него.

— Что?

— Чаша. Ты теперь чаша.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Не ударился головой?

— Ты выпила содержимое. Ты все еще носишь содержимое в себе.

— Перестань говорить загадками и скажи мне, блядь, что тебе нужно. — Я делаю вид, что зеваю, и это превращается в настоящий зевок.

Он моргает, ожидая.

Я вскидываю брови.

— Твоя кровь, — наконец отвечает он.

— Ты не можешь быть серьезен.

— Ты не серьезно.

— Серьезен, как могила. — Он стучит по одной из каменных гробниц.

У меня отвисает челюсть, и я выдавливаю смешок.

— Ты только что пошутил? Боги мои, возможно, у тебя еще есть надежда.

Он снова стучит по каменной гробнице, игнорируя меня, и я закатываю глаза. Очевидно, он бы не узнал шутку, даже если бы она схватила его за меч посреди ночи и назвала твердым.

Мощным толчком и раздражающе мужественным кряхтением каменная крышка гробницы сдвигается, и Меч стряхивает пыль с ладоней, поднимая облако в воздух перед собой.

— Твоя кровь, — повторяет он, приподняв одну темную бровь в вызове.

— Твоя кровь, — парирую я. — Почему обязательно моя? Она мне еще нужна.

Он фыркает, и это заставляет меня замереть. Возможно, он и не шутил раньше, но сейчас он точно засмеялся над моей шуткой.

Я поджимаю губы.

— Должно быть, ты очень хочешь заполучить мою кровь.

— Я не хочу ее. — Он кивает в сторону внутренней части гробницы. — А вот он захочет.

Я не могу удержаться.