Раздаётся выстрел.

Боль обжигает бок, будто туда вонзили раскалённый гвоздь. Я вскрикиваю — нет, рычу — и прыгаю, снова и снова. Пасть сжимается, зубы ломают кости шеи, вырывая ещё живую плоть кусками. Слышу, как кто-то орёт, кто-то стреляет наугад.

Я не чувствую страха. Только жгучую ярость за женщину, за волчонка и за себя.

Очередной выстрел звучит слишком близко. Я спотыкаюсь, но снова прыгаю вперёд, чувствуя себя непобедимой как сама смерть. Ударяюсь всем телом о человека, что стрелял, и чувствую хруст его рёбер. Слышу крик боли и краем сознания отмечаю, что у этого человека запах другой. Странно. Он пахнет как свой, как я. Мы вместе падаем в снег, который хрустит на зубах, забиваясь в глаза и ноздри. Я пытаюсь добраться до его горла, пока не становится трудно дышать. Мир подёргивается дымкой, лапы подгибаются. Пульс грохочет в ушах. Всё расплывается. Слышу, как кто-то стонет, но не понимаю — это он или я.

Но постепенно звук отдаляется. Видимо, ему удаётся уйти. Я прислушиваюсь. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь предсмертными хрипами умирающих. Я откидываю голову на снег. Перед глазами стоит красная пелена, но я знаю, что волчонок будет жить. Сознание гаснет, и я проваливаюсь в темноту. Последняя моя мысль: «Я справилась.»

Глава 1

Волчица

Над ухом раздавался тонкий, зудящий звук, раздражающий, как назойливый комар. Я приоткрыла один глаз и поняла: это был не писк, а еле слышное поскуливание волчонка. Почему-то в его скулёже отчётливо слышалась просьба: «проснись… ну же, вставай.» Он щекотно вылизывал мне морду мокрым и немного шершавым языком, прерывисто дыша. Я откуда-то знала, что у волков, как и у собак, нос должен быть холодным и мокрым. Это признак здоровья.

А у него нос… был тёплый. Даже горячий. И сухой.

Он тёрся лбом о мою морду, лизал меня, тыкался, будто проверял: точно ли я жива?

Кажется, жива.

Я пошевелилась, и всё тело взорвалось болью.

Бок горел огнём. Дыхание перехватило, и я едва не захлебнулась собственным хрипом. Перед глазами заплясали чёрные точки. Я повернулась и легла на живот, прижавшись мордой к земле — холодной, твёрдой, насквозь промороженной.

Нос уткнулся в чистый белый снег — свежий, хрустящий.

Не раздумывая, открыла пасть и начала его заглатывать. Жадно, быстро, как зверь. Снег растекался по горлу ледяными каплями, обжигая, но вместе с тем будто оживлял и приносил облегчение. Я понимала, как это выглядит со стороны. Дико, по-звериному. И всё же не остановилась.

Волчонок, заметив, что я пришла в себя, тут же лёг рядом и прижался ко мне, дрожа всем телом. Наевшись снега, я открыла глаза и…

Было ещё темно, но ночь была уже не такая глухая, как раньше. Тьма поредела — в ней проступали очертания: деревья, кусты, какие-то силуэты.

Где-то неподалёку возвышалось что-то крупное — железное, угловатое. «Фургон,» — поняла я. А вокруг него прямо на земле — люди. Или то, что от них осталось. От фургона тянуло резким, тяжёлым запахом — кровью и смертью.

Я с трудом поднялась. Ощущение было такое, словно к каждой лапе привязали по булыжнику. Всё тело ломило, в боку горело, в голове звенело, перед глазами плыло.

Волчонок попытался было подняться следом, но я тихо рыкнула, предупреждающе:

— Оставайся здесь.

Он замер. Неужели понял? Не знаю, как волки общаются между собой, но, надеюсь, этот сообразительный.

Место, где мы лежали, напоминало неглубокую ложбину у края заброшенной дороги. Наверное, именно сюда я скатилась, когда сцепилась с тем последним. Тот, что пах… странно. Помню, как он меня душил, а я рвала его плоть, пытаясь добраться до горла. А потом — темнота.

Волчонок прижал уши и тихо всхлипнул, глядя мне вслед, но не сдвинулся с места.

Я медленно обошла фургон по кругу, стараясь не наступать на снег, слипшийся от крови, и запрыгнула внутрь. Тело женщины всё так же лежало неподвижно: рука, протянутая в ту сторону, где я лежала рядом с волчонком, полузакрытые глаза. Я наклонилась ближе — дыхания не было, она была мертва. Взгляд зацепился за беспорядочную кучу в углу клетки: сапоги на высоком каблуке, пальто, джинсы, розовая кружевная ткань. Я как будто узнала их, но времени рассматривать не было. Я не за этим сюда пришла. Что-то во мне толкало вперёд — мысль, неоформленная, ускользающая. Я искала… что? Средство связи? Слово не вспоминалось, но внутри жило стойкое ощущение, будто должна быть вещь, чтобы звать на помощь. Я обшарила пол, заглянула в темноту за клеткой. Пусто. Нужной вещи нигде не было.

Выбравшись наружу, я вдруг остановилась. Водитель. Фургон ведь не ехал сам по себе. Где он? Я вскинула голову, прислушалась.

Тишина. Ни голосов, ни шагов. Только далёкий шорох ветра в ветвях деревьев в лесу. Шерсть на загривке встала дыбом, как от удара током. Хвост дёрнулся и сам собой прижался к боку, а тело напряглось. Я осторожно обошла фургон, поджав уши, и, затаившись в тени, заглянула в кабину.

Дверь была распахнута. С водительского сиденья свешивалось тело. Мужчина. Из аккуратного отверстия во лбу стекали редкие капли крови, падая в снег. Вот и ответ на вопрос — что то был за выстрел, что мы слышали в фургоне.

Я вернулась к тому месту, где ждал волчонок, и прошла по кровавым следам, что вели прочь. Они довели меня до отпечатков широких шин. Вероятно, тому последнему удалось уехать. А значит, за нами вернутся.

Надо уходить.

Когда подошла к волчонку, он приподнялся и потянулся ко мне, уткнувшись мордочкой в шею. Маленький, тёплый комочек. Такой слабенький… и, кажется, заболевший: нос у него был всё таким же сухим и чуть горячим. Как он пойдёт по такому снегу?..

«Как же тебя тащить, малыш? На спине, что ли?..» — подумала я, глядя на него с растерянностью. Представила это, и внутри вдруг кто-то негромко, насмешливо фыркнул.