В зал, как буря, ворвался Виктор. За ним — отряд стражников. Он замер на пороге, и его ледяной взгляд на секунду выхватил картину целиком: нас, стоящих немыслимо близко друг к другу; руку Арриона, всё ещё задержавшуюся у моего лица; его палец, едва касающийся моей щеки. На скуле Виктора дёрнулся тот самый нервный мускул — едва уловимый признак с трудом сдерживаемого волнения.

— Ваше Величество! — его голос, обычно отточенный до блеска, на миг сорвался, прозвучав резче и громче, чем следовало. Он опомнился, выдавив: — Мне доложили о всплеске энергии... Я...

Он не закончил фразу. Аррион медленно, будто преодолевая невидимую тяжесть, опустил руку. Не отшвырнул мою — просто разжал пальцы, позволив прикосновению растаять, оставив на коже лишь призрачный след. Движение было нарочито неторопливым, почти демонстративным. И Виктор это заметил.

Когда Аррион заговорил, от недавней хриплой, сдавленной тревоги не осталось и следа. В голосе звучала лишь ровная, бесстрастная сталь.

— Ты опоздал, командор, — произнёс он. — Как и твои люди на постах. Нападение произошло в самом сердце дворца, во время аудиенции. Паж из свиты послов. Под ментальным контролем.

Виктор побледнел, но не дрогнул.

— Это невозможно...., — вырвалось у него, — Паж? Но… досмотр, проверка, сканирование… Этого не может быть!

— Может, — резко перебил Аррион, — Значит, твоя система несовершенна. Или кто-то нашёл в ней брешь.

Лишь теперь, подавив первый шок, Виктор перешёл на сухой, отчётливый тон. Лицо его стало каменным, лишённым малейших эмоций.

— При нём не обнаружено ни артефактов, ни отравленных игл, ни тайников в одежде. Психический скан, проведённый на въезде, показал минимальный уровень магической сопротивляемости, но в пределах нормы для некровного дворянина. Никаких явных признаков внешнего контроля зафиксировано не было. Он числился на службе у лорда Фариана полгода, рекомендации проверены. Со стороны — идеально чист.

Слова Виктора повисли в воздухе. «Идеально чист». Именно это и внушало настоящий ужас: безупречность, за которой могла скрываться любая тьма.

— Значит, контроль был наложен уже внутри дворца, — тихо, но чётко сказала я, не глядя на Виктора, пытаясь вбить клин логики в нарастающую тишину. Мысль была очевидной, кричащей. Ловушка захлопнулась здесь, в этих стенах.

Мой голос, едва прозвучав, наткнулся на непробиваемый барьер. Аррион полностью сосредоточился на Викторе, словно никого другого в комнате просто не существовало.

— Идеально чист, — повторил он, и его голос набрал силу, оставаясь при этом чудовищно ровным, выверенным, как удар гильотины перед падением.

И мир не выдержал.

Воздух не похолодел. Он схватился. Резкий, сухой, не зимний, а какой-то пустой, космический холод впился в лёгкие, заставив меня судорожно, по-собачьи, вздохнуть. На парчовых занавесях, этих символах немыслимого богатства, с треском, похожим на ломающиеся кости, вздулся и пополз густой, пушистый иней. Он не украшал — он пожирал. Пурпур и золото ткани угасали под белой, мертвенной пеленой.

Я попыталась снова, уже не вполголоса, а громко, перекрывая нарастающий гул в ушах:

— Аррион! Это значит, угроза здесь! Она среди...

Но мой голос был поглощён, стёрт, уничтожен низким, всепроникающим гулом, будто гигантская ледяная глыба сдвинулась с места где-то в фундаменте мира. На огромном витражном окне за его спиной паутина изморози сплелась в сплошной, непроницаемый щит. Цветные стёкла, зажатые льдом, жалобно запищали, готовые лопнуть. Свет в зале стал призрачным, синеватым, как в глубине расколотого айсберга. И в этом свете лицо Арриона было нечеловечески прекрасно и ужасно — лицо бога, разгневанного до состояния стихии.

— Идеально чистый мальчик пронёс в самое сердце моей власти оружие, которое не увидели твои маги, не почуяли твои стражи и не остановили твои протоколы.

Он сделал шаг вперёд. Не к Виктору. Просто шаг. Под его сапогом с хрустом расцвёл и тут же замерз сложный, чёткий узор — морозный цветок смерти.

— Он стоял здесь, в трёх шагах от меня. И если бы не она..., — Аррион резко, почти грубо, кивнул в мою сторону, даже не глядя, — ....Твои люди выскребали бы со стен то, что осталось от твоего «идеально чистого» пажа, а лекаря собирали бы мои кишки.

Я стояла, ощущая, как ледяной холод пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки, облекающей моё тело. Пальцы на окровавленной руке постепенно немели, словно отступая от реальности. Холод не просто сковывал боль — он превращал её в тупое, давящее онемение, заполняющее всё существо.

— Ты допустил это, командор! Ты!

Виктор стоял, не двигаясь. На его лакированном наплечнике выступили и застыли бусинки льда. По его шее, выше тугого воротника, поползла алая краска унижения.

— Твоя система дала сбой. Твоя бдительность уснула. И твой император должен был благодарить за свою жизнь не верную гвардию, а попавшую из ниоткуда дикарку в чужом платье!

Один из стражников, тот, что стоял позади Виктора, с глухим стуком опустился на одно колено, не в силах выпрямиться под этой невидимой, сокрушающей тяжестью.

— Ты понимаешь, как это выглядит? Ты чувствуешь этот позор?

Последнее слово прозвучало как приговор. Виктор выдержал паузу, его собственная воля боролась с магическим давлением. Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему.

— Я устраняюсь от должности до завершения расследования, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, изо рта его вырвалось облачко пара.

— Твоё устранение мне сейчас не нужно, — отрезал Аррион, и его глаза стали как две промерзшие бездны. — Мне нужны головы. Расследуй. Исправь. И чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало не оправдание, а имя.

Он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Аррион посмотрел на Виктора сверху вниз, и его следующий приказ прозвучал тихо, почти интимно, но от этого стал только страшнее:

— Или с рассветом отправишься в ту самую пограничную заставу, откуда начинал. Без свиты. Без титула. А твоё место, твой пост и твои обязанности до конца расследования будет выполнять она. Как временный командор гвардии. Понял?

Это был последний, сокрушительный удар. Виктор стоял, не двигаясь. Но по