Рука Брегана чуть сорвалась, и я поняла, что остановилась.

– Что? – спросил он, лишь силуэт в темноте.

Театр был частью движения реформистов. Надо было догадаться. Его рука дрогнула.

– Блин. Надо было сказать тебе вчера, но в суматохе я…

– Все нормально.

– Нет, не нормально. Ты заслуживала знать, чем рискуешь, приходя сюда.

– Да нет, правда, все нормально. – Я и так рисковала, приходя на нелегальный спектакль. Надо было просто быть осторожнее со своим образом – осторожнее, чем до этого.

С каждым шагом зрительский зал оставался позади, зато впереди раздавались новые голоса. Радостный смех, высокий, низкий. Расслабленные, восторженные голоса щекотали кожу и манили к себе. А потом Бреган толкнул вращающуюся дверь, и мы попали в ошеломительную бурю ощущений.

От стены до стены здесь висели костюмы, такие яркие, что даже сигаретный дым и облака пудры не могли их заглушить. У десятков зеркал суетились десятки людей. Ближе всего к нам сидели танцовщицы-близнецы, и под их распахнутыми халатами виднелись красные сорочки, пылающие на обнаженной коже. Все мое тело вспыхнуло, но Бреган протащил меня дальше.

– Бреган! Вота! – прогудел Тэз.

Его расстегнутый костюм являл взору белый лохматый живот.

– Ма видел? – спросил Бреган.

– Ну здравствуйте.

Бреган развернулся, хватая меня за руку:

– Ма, это…

– Вота, – сказала я.

Эсмаи Нимсаирт расплылась в такой яркой улыбке, что мне пришлось заморгать. Если Бреган был огнем в очаге, то она была восходом солнца над морем.

– Приятно познакомиться, Вота. – Она поправила тонкий халатик на плечах, и ее глаза метнулись к рубашке Брегана – которая все еще была на мне, – а потом к сыну. – Откуда ты, милая?

– Мой па в текстилях работает. – Ложь вышла легкой, словно мед, сваренный на задворках сознания после ошибки с Тэзом. Хлопковая фабрика как раз была неподалеку от места, где Бреган оставил меня прошлой ночью.

– Понимаю. Ну и как тебе?

– Это было великолепно. В смысле ваша игра. То, как вы притворились подругой королевы, хотя просто использовали ее, чтобы подобраться поближе к королю.

Она вскинула брови:

– Как наблюдательно. А что же королева? Не думаешь, что она тоже немного использовала меня?

– Ладно тебе, ма. Не допрашивай ты ее. – Бреган коснулся моего локтя. – Пойдем.

Но Эсмаи пригвоздила меня к месту глазами цвета морского стекла. В ее внезапной внимательности было любопытство, был вызов. Словно весь мир не кружился вокруг нас ураганом звуков и красок. Ей был важен мой ответ.

Я попыталась придумать что-то умное.

– Ну, я…

– Эсмаи, Эсмаи, Эсмаи, – раздался голос Тэза. Все веселье большого ворставца испарилось. – Барон с верфи пришел поговорить с лидерами.

– Ч-что? – заикнулась Эсмаи. Кожа под веснушками побледнела.

– Проклятье, – выдохнул Бреган, словно во что-то влип.

Мать быстро поймала его взгляд. Он сглотнул.

– Где? – Эсмаи развернулась, но это было очевидно.

Вся комната смотрела на второй выход, где другая актриса и директор, Мезуя, стояла в полутьме рядом с мужчиной с зачесанными волосами цвета соломы. Идеальный костюм, цилиндр в руках.

Барон Хулей.

Внезапно все цвета в комнате стали ослепительны. Запахи удушали. Слишком много людей. Слишком много глаз.

Только прошлым вечером папа дурил этого барона, и я ему помогала.

– Эй, – пробормотал Бреган, – ты в порядке? Ты что-то…

Расталкивая людей, я протиснулась к противоположной двери и выскочила в коридор. Лицо горело, словно бы напоминая мне, что оно обнаженное, настоящее. На мне не было иллюзии. Барону никак было меня не узнать. Но паника все равно билась в моей груди встревоженной колибри.

– Фир… Вота, – окликнул меня позади Бреган. – Погоди.

«Паника – это враг». Правило замедлило мои ноги, мой пульс. Это не было работой, я не дурила Брегана, но отцовская школа все равно помогала успокоиться.

Дыши. На мне не было того лица. Все было в порядке.

– Что такое? – спросил Бреган, догоняя меня.

Потребовались огромные усилия, чтобы улыбнуться.

– Ничего, просто душно стало. – В темноте было сложно разглядеть выражение лица Брегана. Оставалось лишь надеяться, что и он мое толком не видел.

После паузы он сказал:

– Пойдем, тут можно вылезти на крышу.

Он подвел меня к окну, и мы выбрались наружу. Влажный ветер взъерошил пряди моих волос, дуя на восток, к округу Зет. Мы сели на сухой участок под карнизом, и оба прижали колени к груди, соприкасаясь плечами.

– А что тут делает барон? – спросила я. Нужно было понять, какое отношение барон Хулей имел к театру, к Брегану.

Бреган ответил не сразу, молча глядя на город, и я уже успела пожалеть, что спросила, но тут он вздохнул:

– Пришел встретиться с лидерами реформистов. Моим па и другими. Они пытаются заручиться его поддержкой. – У меня глаза полезли на лоб. То, что Бреган был из реформистов, я уже и так поняла, но, если его па был лидером, значит, он был в самом центре движения. – Па думает, что если богачи станут на нашу сторону, то мы сможем победить ставов, – добавил Бреган.

– Победить? Я думала, бастуют ради зарплаты повыше?

Он оперся щекой о ладонь и закинул вторую руку мне за спину. От него пахло пекарней, и этот запах щекотал мне нос и окутывал сердце облаком.

– Так и есть, но па и несколько других лидеров хотят свергнуть весь режим целиком. Избавиться от классов и округов, чтобы мы все жили свободно.

По позвоночнику пробежала дрожь. Уставившись на упрямую звезду на небе, я попыталась представить себе Луисонн без ставского режима, без контрольных пунктов, очередей за едой и нодтактов на каждом углу. Такую жизнь я мечтала обрести на континенте – там, где мы с отцом сможем перестать воровать и устроиться на любую работу, – но никак не представляла здесь, на островах Икета. Я опустила глаза на рубашку Брегана, все еще скрывающую уже засохшую кровь на моем платье.

Даже мечтать о таком казалось чем-то опасным, предательским.

– Думаешь, это возможно? – спросила я.

– Па верит.

Я снова посмотрела на город, чувствуя странный, противный привкус во рту. Бреган и его отец пытались добиться лучшего будущего для всех рабочих, несмотря на риски, в то время как мы с моим отцом лишь лгали, чтобы сбежать.

Бреган тихонько кашлянул:

– Я тут принес тебе кое-что. – Он достал из заднего кармана потрепанный, свернутый в трубку буклет.

Когда я развернула его, лунный свет явил мне картину мужчины и женщины, сплетенных в поцелуе. «Кун и Инсея», было написано рядом.

– Это сценарий моей любимой постановки.

Стало очень сложно дышать.

– Твой? – Я провела пальцем по любовно