Но мои нервы были на пределе, даже пока разум только возвращался в сознание, а инстинкты меня редко подводили… и потому я лежал неподвижно в тёмной комнате, удерживая дыхание неглубоким, прислушиваясь к малейшему звуку, который мог бы выдать угрозу.

Ничего не было. Ни шагов. Ни шороха ткани. Ни дыхания, ни…

Ни дыхания.

Я резко сел в постели, и в моей ладони вспыхнуло пламя.

В просторной спальне никого не было видно, ни вооружённых злоумышленников, подкрадывающихся ко мне, ни воров, роящихся в наших вещах. Ни Траги. Но у дальней стены стояла кровать, в которую моя младшая сестра забралась несколько часов назад, в которой она должна была всё ещё спать розовым сном невинности… и она была пуста.

Кровать Мури.

Пуста.

Я уставился на неё на одно бездыханное мгновение, пока месяцы накопленного страха снова сжимали меня за горло, одновременно обрушивая в мой разум семнадцать самых ужасных вариантов.

Люди Лескерона пришли за нами? Кто-то ворвался, вытащил её из комнаты силой? Но шум борьбы разбудил бы меня, а видимых следов драки не было значит, если её здесь нет, если меня разбудил лишь этот тихий щелчок…

Она сама ускользнула?

Но зачем? Заказать ещё выпивку внизу, успокоить собственный беспокойный разум? Прежняя Мури не стала бы, но кто знает, что ещё могло измениться за эти последние месяцы. Если она…

Мой взгляд зацепился за вешалку.

Мои мысли снова замерли.

Потому что её серый фетровый плащ больше не висел там, небрежно наброшенный на деревянный крюк. Её низкие чёрные сапоги у двери исчезли. Мой собственный свитер, тот, что был на ней, когда мы бежали с горы Гарно — исчез, исчез, исчез.

Подозрение поднялось во мне, холоднее лунного света, растекающегося по половицам.

— Чёрт, — выдохнул я в тишину, и уже двигался, вырываясь из постели, с пламенем, трещащим на пальцах. Моя сумка. Где моя чёртова сумка? Вон там, где я её оставил у стола, только маленький карман сбоку теперь был расстёгнут, и уж точно не я оставил его открытым прошлой ночью.

О, Мури, Мури, нет.

Я уже знал, чего не найду, падая на колени. Уже знал, пока яростно рылся в этом маленьком отделении, с сердцем, стучащим в кончиках пальцев ключи, кольцо, медальон, но не тот единственный предмет, который мне отчаянно был нужен здесь…

«Тогда используй его», — сказала она.

И флакон с кровью Лейфа исчез.

Глава 43

Сквозь прутья моей комнаты я едва могла различить бледное свечение заходящего солнца.

Пять часов, плюс-минус, с тех пор, как я в последний раз видела лицо Дурлейна.

Пять часов с тех пор, как люди Лескерона сковали мои запястья вокруг стального прута; пять часов с тех пор, как они отобрали мои ножи и втолкнули меня в это место — скорее гостиную, чем камеру, если бы не тяжёлые стальные засовы на двери и окнах. Ничего острого, ничего, чем я могла бы выцарапать хотя бы самую жалкую руну на стенах или на изящной мебели из дерева и бархата. Словно король Гарно готовился приютить рунную ведьму, и, скорее всего, именно так оно и было.

Потому что Дурлейн пообещал ему одну.

Мой живот скручивало, как бурлящий туман снаружи. Мои ноги не могли остановиться, отмеряя двенадцать долгих шагов от стены к стене, к стене, потому что если я остановлюсь и сяду, если позволю огню под кожей угаснуть хотя бы на мгновение, я не думала, что когда-нибудь поднимусь снова.

Как же это было бы легко.

И как совершенно невозможно.

Я почувствовала запах свободы, и даже едкий воздух горы Гарно не мог стереть это воспоминание. Сама сущность движения, казалось, осела в моей крови, беспокойная лихорадка, вспыхивающая каждый раз, когда мой взгляд скользил по тяжёлому стальному замку; клетка может казаться домом, говорил Дурлейн, и только теперь я по-настоящему понимала разницу, здесь, в этом дворе змей и акул, который никогда, никогда не сможет стать для меня домом. Так что я выберусь. Я выберусь или умру, пытаясь, и я буду, черт возьми, свободна от них, от всех лжецов, что когда-либо пытались использовать меня как своё оружие…

Шаги приближались.

Я резко обернулась, инстинктивно отступая, чтобы поставить между собой и входом маленький чайный столик, который можно было бы швырнуть. Как раз вовремя. Снаружи раздались резкие команды; ключ заскрежетал о железо. Дверь сдвинулась, сначала на два дюйма, распахиваясь полностью лишь тогда, когда ничего не произошло и на пороге появился сам Лескерон Гарно, его костлявый силуэт, окружённый полудюжиной огнерождённых стражников.

Осторожный.

Осторожный.

Месяц назад я бы не заметила… а теперь ярость жгла моё горло почти как жажда. Я впитывала это, как сладкий медовый мёд, взгляд тех бледно-лиловых глаз, неровное движение двери, количество мужчин в стальных доспехах, заполняющих коридор за ним — заглатывала всё это, как голодное существо, и с таким трудом сдерживалась, чтобы не оскалиться самому королю Гарно, как дикая, чёртова волчица.

Лишь после настороженной паузы Лескерон захромал вперёд. Его стража последовала за ним в комнату, как сверкающие тени, и угроза искр уже плясала на их пальцах.

Никто из них не велел мне встать на колени, и я не стала. Король, как ни странно, не возражал, разглядывая меня своими тревожно светлыми глазами.

— Вот ты где, значит, драгоценная рунная ведьма Дурлейна.

Мой совершенный, драгоценный шип.

Я стиснула зубы, сопротивляясь его голосу в своей голове, той жгучей боли, что сопровождала это воспоминание. Подняла подбородок и выдавила сдавленное:

— Ваше Величество.

— Не утруждай себя любезностями, девочка. — Костлявая рука отмела титул. — Само твоё существование оскорбление для моего дома и крови; не будем притворяться иначе. Я буду краток. Мне нужна твоя нечестивая магия, и потому ты будешь жить. Если тебе дорога собственная жизнь, тебе следует оставаться мне полезной и не доставлять мне никаких хлопот, иначе я позабочусь о том, чтобы ты оказалась там, где и место твоему роду. Ты понимаешь эти условия?

Я понимала.

О, я понимала это слишком хорошо.

Если ты будешь сопротивляться, они причинят тебе ещё больше боли. Я слышала это каждый божий день годами, и всё же на этот раз слова не достигали цели. На этот раз голос Дурлейна шептал где-то на задворках моего сознания, заглушая до боли знакомую угрозу — если ты дашь отпор, они мертвы.

Что-то в моей