– Не нужно, – оборвала мягко, но твёрдо. – Правда. Иди, отдыхай. Спасибо за всё.

Миррелла помялась, потом кивнула, поклонилась.

– Как скажете, леди Элли. Спокойной ночи.

Вышла, дверь закрылась тихо.

И я осталась одна.

С решением. С отчаянием. С последней ночью.

Не думая больше, развернулась к выходу. Накинула халат, завязала пояс дрожащими пальцами и выскользнула в коридор.

Пусто. Только факелы мерцали тускло, отбрасывая длинные тени на каменные стены.

Его покои были за углом – смежные, совсем рядом. Несколько шагов по холодному камню босыми ногами, поворот – и я замерла перед резной дверью, покрытой узорами инея.

Последний шанс уйти.

Но рука сама легла на ручку, надавила. Не заперто.

Внутри царил полумрак – камин горел тускло, освещая строгую, почти аскетичную спальню. Большая кровать, шкаф, ничего лишнего. И звук плеска воды из дальнего проёма, откуда тянулся пар.

Прошла через комнату бесшумно, остановилась у порога купальни.

Что я делаю?

Выдохнула долго, дрожаще.

Завтра я всё забуду. Но сегодня ещё помню. Хоть раз сделать то, что хочу я.

Переступила порог.

Пар окутал, скрыл всё вокруг.

И сквозь белую пелену я увидела его.

Глава 31

Морфрост стоял у противоположного края чаши, спиной ко мне, опирался на бортик – руки расставлены широко, голова опущена. Поза казалась расслабленной, обманчиво небрежной. Но пальцы вцепились в мрамор так сильно, что костяшки побелели, выдавали напряжение, что он пытался скрыть.

Белые волосы намокли, потемнели, прилипли к шее и широким плечам. Капли воды прокладывали путь по позвоночнику, скользили по впадине между лопатками, исчезали под поверхностью, что доходила ему до груди. Спина открыта – мускулистая, рельефная, каждая линия вырезана так чётко, будто скульптором, не природой.

Лицо повёрнуто вполоборота, глаза закрыты, и на нём – печаль, что он больше не прятал. Сырая. Настоящая. Та, что заставила сердце болезненно сжаться.

Он не слышал, как я вошла. Не чувствовал. Был погружён слишком глубоко в себя, в мысли.

Первый и последний раз я видела его таким. Уязвимым. Без масок.

Халат соскользнул с плеч сам, упал шёлковой лужицей к ногам.

Шагнула ближе. Потом ещё. Босые ступни беззвучны на влажном кафеле.

Остановилась у края чаши, где пар был гуще, где воздух был насыщен его запахом.

– Тоже решил с вечера пораньше освежиться?

Голос прозвучал легче, чем ожидала – почти игриво. Эхо его слов. Тех самых, что он бросил мне когда-то.

Реакция была мгновенной.

Тело застыло – каждая мышца, каждый вдох. Вода перестала плескаться. Время замерло.

Мгновение тишины – оглушающей, звенящей в ушах.

Потом глаза распахнулись резко – ледяной голубой цвет вспыхнул в полумраке, яркий, как удар молнии. Голова развернулась так быстро, что вода взорвалась волнами, побежала к краям чаши, расплескалась по мрамору.

Он смотрел – широко раскрытыми глазами, не веря, не понимая, что видит, будто я была видением, что может исчезнуть в любой момент.

Я стояла у края в тонкой белой сорочке, почти прозрачной от пара, что оседал на коже, превращал ткань в ничто. Она облепила грудь, бёдра, скрывала и обнажала одновременно, оставляла больше вопросов, чем ответов. Волосы распустились, коса не выдержала влаги, пряди падали на плечи тяжёлыми волнами. Метки светились сквозь ткань – шесть серебристых узоров, пульсировали в такт сердцу, что колотилось так яростно, будто пыталось вырваться.

Босая. Дрожащая. Решительная.

– Элиза. – Имя сорвалось с губ как молитва, проклятие, вопрос, на который он боялся услышать ответ. Голос надломленный, сырой. – Что ты…

– Собираюсь искупаться. – Пожала плечами небрежно, изобразила невинность, что не чувствовала. – Как и ты, судя по всему.

Его взгляд метнулся вниз – скользнул по влажной ткани, по груди, где соски проступали сквозь тонкое полотно, по животу, по бёдрам – потом рывком вернулся к лицу, будто обжёгся. Адамово яблоко дёрнулось. Дыхание сбилось, стало рваным.

– В моей купальне, – выдохнул, и в голосе прозвучало что-то между шоком и желанием, что он больше не мог скрывать.

Усмехнулась – его усмешкой, той самой, что он дарил мне когда-то.

– Разве слуги не сказали? – Голос звучал удивлённо, невинно. – У нас смежные покои. И одна купальня. На двоих.

Пальцы на краю чаши сжались сильнее. Челюсть напряглась, скулы обозначились резче, превратили лицо в маску сдерживаемого желания. Мышцы на руках перекатились под кожей, выдали войну, что происходила внутри.

Он боролся с собой. И проигрывал на моих глазах.

– Элиза. – Голос стал тише, опаснее, прорезал пар как лезвие. – Что ты делаешь?

Я шагнула ближе, остановилась там, где кафель переходил в воду, где граница между безопасностью и падением была тонка как нить.

– То же, что ты делал тогда.

Ещё шаг. Пальцы ног коснулись воды.

– Дразню. Провоцирую. – Улыбнулась. – Или это работает только в одну сторону?

Он не ответил. Смотрел, не отрываясь, будто боялся моргнуть и потерять меня. Дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась тяжело, демонстрировала рельефный пресс, где вода стекала по впадинам между мышцами. В глазах плясало что-то дикое, первобытное – хищник, что увидел добычу и готов сорваться с цепи. Но он не двигался. Держал себя железной хваткой, что трещала по швам.

– Это другое, – произнёс наконец, голос сорвался, стал хриплым.

Мои руки легли на край сорочки, ткань тонка как паутина под пальцами.

Его глаза расширились. Дыхание замерло, застряло где-то в груди.

Потянула ткань вверх – неспешно, открывая кожу сантиметр за сантиметром. Живот, рёбра, метку, что светилась мягким серебром на сердце.

– Элиза… – Имя вырвалось стоном, почти звериным.

Стянула сорочку через голову одним движением, не давая себе передумать.

Ткань упала на кафель с шелестом, что прозвучал в тишине громче взрыва.

Осталась в тонких шёлковых трусиках кремового цвета – почти невесомых, полупрозрачных. Они сидели низко на бёдрах, подчёркивали изгиб, скрывали последнюю тайну, что ещё оставалась между нами.

Его дыхание вырвалось – будто кто-то ударил под рёбра, выбил весь воздух.

Взгляд застыл на мне – жадный, неконтролируемый, прошёлся по обнажённой коже, задержался на груди, на метках, что горели ярче в полумраке, на изгибе бёдер, на длинных ногах. Впитывал, запоминал, пожирал глазами.

Руки на краю чаши дрожали – едва заметно, но я видела. Всё его тело напряглось до предела – тетива перед выстрелом.

– Не смей, – прохрипел. – Элиза, клянусь богами, если ты…

Сердце колотилось так яростно, что он наверняка слышал каждый удар через расстояние, через воду, через пар. Страх и желание боролись внутри, разрывали на части, но желание побеждало. Разливалось жаром по венам, затуманивало разум, не оставляло места сомнениям.

Посмотрела ему в глаза –