Прошлой ночью в лесу он не воспользовался моей уязвимостью. Базальт был… безопасным. Насколько вообще может быть безопасным орк.

Есть большая вероятность, что я выберу его комнату. Шанс пятьдесят на пятьдесят.

Я смотрю на левый проем, потом на правый. Левый… или правый? Моя рука невольно тянется к карману, где лежит нож Эльги, словно пытаясь найти в нем ответ.

Настолько они не верят в то, что я смогла бы отбиться от них, что даже не забрали у меня нож.

Сердце сжимается от сомнения.

Я делаю глубокий, судорожный вдох.

И вхожу в комнату справа.

Глава 16

Я делаю шаг в темноту, и мое сердце, кажется, перестает биться.

Комната встречает меня прохладой и запахом, но не тем общим запахом дыма и металла, что царит в главном зале, а более личным.

Спальня пахнет остывшим камнем, выделанной кожей и смолой от единственного тусклого факела, догорающего в настенном держателе.

Я осматриваюсь, отчаянно надеясь найти в мелочах подсказку, понять, правильный ли я сделала выбор.

Здесь нет ничего лишнего. Стены — голая, грубо отесанная скала. В центре стоит огромное, низкое ложе, скорее похожее на помост из темного камня, застеленный горой густых, темных мехов — волчьих и, кажется, даже медвежьих. Один взгляд на него, и становится ясно, что оно создано для существа невероятных размеров и силы. Но они все трое такие.

В углу стоит массивный деревянный сундук, окованный железом, его крышка плотно закрыта. Рядом — такой же грубый стол и одна-единственная табуретка, которая выглядит так, словно ее вырубили из цельного пня. На стене — пустая оружейная стойка. Оружие хозяина сейчас при нем, как и у его братьев.

Я подхожу ближе, всматриваясь в детали, и мое сердце сжимается от разочарования.

Ничего.

Ни единого намека на то, кто здесь живет.

Нет ни книг, ни безделушек. Ничего, что могло бы рассказать о характере хозяина. Эта комната — просто логово, место для сна, лишенное индивидуальности.

В этот момент я слышу звук, доносящийся откуда-то из-за моей спины.

Огромный темный силуэт полностью заслоняет собой свет из главного зала, и я резко оборачиваюсь.

Сердце на мгновение замирает, а потом ухает вниз с оглушительным стуком. На долю секунды во мне вспыхивает и тут же гаснет отчаянная, глупая надежда.

Пожалуйста, пусть это будет Базальт. Пожалуйста...

Но это не он.

Фигура делает шаг из коридора в комнату, и тусклый свет факела выхватывает из мрака его лицо. Шрам, пересекающий бровь. Беспокойный, хищный огонь в зеленых глазах. И широкая, торжествующая улыбка, обнажающая клыки.

Хаккар.

Он стоит в дверях, не двигаясь, просто смотрит на меня и улыбается.

— Попалась, — говорит, и его хриплый, скрежещущий голос заставляет волоски у меня на руках встать дыбом.

Я чувствую, как мои пальцы невольно сжимаются, нащупывая в кармане холодную рукоять ножа.

Но когда он делает первый медленный шаг в мою сторону, страх внутри меня уступает место чему-то другому.

Холодному, как лед, и твердому, как сталь.

Упрямству.

Я заставляю себя расслабить плечи и с гордостью поднимаю подбородок, встречая его хищный взгляд своим собственным. Я не дам ему насладиться моим страхом. Не доставлю ему такого удовольствия.

— Если сегодня я сплю здесь, — говорю я, и мой голос, на удивление, звучит ровно и спокойно, — тогда я хочу переодеться. Я вся мокрая после озера.

Я делаю паузу, а затем добавляю одно-единственное слово, вкладывая в него всю свою волю.

— Выйди.

Это срабатывает.

Широкая, торжествующая улыбка медленно сползает с лица Хаккара. Вместо нее появляется выражение почти комичного, ошеломленного недоумения.

Он смотрит на меня так, будто маленькая мышь, которую он загнал в угол, вдруг зарычала на него.

Наверное, ожидал чего угодно — слез, криков, мольбы, даже отчаянной атаки с ножом. Но точно не просьб выйти.

На мгновение он выглядит не как грозный воин, а как растерянный, сбитый с толку мальчишка.

Но растерянность на лице Хаккара длится недолго. Она сменяется темной, злой усмешкой. Спесь возвращается на его лицо, и он, кажется, решает, что моя дерзость его только забавляет.

Орк подходит ближе, сокращая расстояние между нами до одного-единственного шага. Теперь он снова нависает надо мной, огромный и пугающий.

— Это моя комната, — рокочет он, и его голос снова полон издевки. — Я и не подумаю уходить.

Он смотрит на мое мокрое, прилипшее к телу платье.

— А ты переодевайся, давай. Это я тебе разрешаю, Роза.

Чтобы унизить меня еще больше, он в насмешливом жесте протягивает руку и касается кончиками пальцев моей щеки. Его прикосновение грубое, холодное, и я с трудом сдерживаю дрожь отвращения.

И в этот момент я чувствую, что еще немного — и сорвусь.

Всего одно слово, еще один такой жест, и я упаду на каменный пол. Буду плакать, биться в истерике, скулить о том, как я хочу домой, в свою маленькую, теплую хижину…

Но помимо деревянной птички и воспоминаний о доме, единственное, что у меня осталось от отца — это гордость. Я отчетливо слышу его голос в своей голове, такой же реальный, как рокот орка передо мной.

«Гордость, Розочка, — говорил он. — Это то, что нельзя терять. Даже когда больше ничего не осталось».

Я заталкиваю слезы и отчаяние глубоко внутрь.

Выпрямляю спину.

С вызовом смотрю прямо в зеленые, полные насмешки глаза Хаккара. А тогда, не отводя взгляда, медленно поднимаю руки к шее, к завязкам на своем мокром платье.

И я с мрачным удовлетворением вижу, как Хаккар выпучивает глаза.

Глава 17

Я не даю ему времени прийти в себя. Мои пальцы, лишь на мгновение замершие на завязках, продолжают свое дело.

Медленно, с вызывающей аккуратностью, я развязываю узел на шее. Затем еще один, на талии.

Мокрое, тяжелое платье становится свободным. Я позволяю ему соскользнуть с плеч, и оно с глухим, влажным шлепком падает к моим ногам.

Я остаюсь стоять в одной тонкой, почти прозрачной от воды сорочке, которая липнет к телу, не скрывая ничего.

Хаккар наблюдает за мной с остервенелым выражением лица. Его челюсти сжаты, а в глазах полыхает темный, яростный огонь. Он зол, потому что я перехватила у него инициативу. Потому что теперь не он унижает меня, а я заставляю его смотреть.

Я поворачиваюсь к нему спиной.

Это инстинктивный жест, попытка сохранить хоть крупицу своего достоинства, спрятать от его взгляда свое лицо, которое, я уверена, пылает от смущения.

Я не вижу его, но отчетливо, каждым сантиметром кожи,