— Моя подготовка, — произнесла я чётко, глядя в эти ледяные глаза, — Заключается в том, что я жива после вчерашнего ночного визита ваших «невидимых» гостей. Которых ваши протоколы, стражи и магические барьеры благополучно пропустили прямо в мою спальню. Оружие — кулаки, ноги, голова и всё, что плохо лежит и имеет хоть какой‑то вес. Протоколы и уставы…, — уголок рта дрогнул в чём‑то, что должно было сойти за улыбку, но не стало ею, — ..…Выучим. По ходу дела. Начинаем сотрудничество, командор?

Он замер. Взгляд скользнул по моей протянутой руке, задержавшись на сбитых, перевязанных костяшках, затем вернулся к лицу. Всё в нём кричало о брезгливости. Но приказ есть приказ.

Медленно, с преувеличенной, почти театральной чопорностью, Виктор поднял руку — ухоженную, с длинными пальцами аристократа, но с мозолями от оружия у основания ладони — и пожал мою.

Его хватка была безупречно вежливой, холодной и сухой. Я ответила тем же. Но в последний момент, прежде чем он успел одёрнуть руку, сжала чуть крепче — не со всей силой, но достаточно, чтобы он почувствовал стальные сухожилия, железную хватку, непривычную для женщины, и чтобы кости его пальцев хрустнули под давлением, издав тихий, отчётливый звук.

Он не дрогнул. Не моргнул. Даже дыхание не участилось. Но глаза сузились до двух ледяных щелочек, и в их глубине, за маской профессиональной холодности, на миг вспыхнула такая чистая, неразбавленная, первозданная ненависть, что мне стало физически холодно, будто в комнату ворвался зимний ветер. Мужчина резко одёрнул руку, спрятав её за спину.

— Впечатляюще, — произнёс он.

Аррион наблюдал за этой немой пантомимой, откинувшись в кресле. Его лицо оставалось невозмутимой, отполированной маской власти — ни тени волнения, ни намёка на прорвавшееся чувство. Но в глубине карих глаз, куда не проникал солнечный свет из окна, что‑то мерцало.

Я уловила мимолетную искру — не удовлетворение, а острый, живой интерес, с каким смотрят на тлеющий фитиль бомбы. Он не просто следил — он впитывал каждую деталь: напряжённую позу Виктора, мой едва заметный нервный жест.

Он сам бросил вызов нам обоим, столкнул лбами два чуждых мира — и теперь наблюдал с едва скрываемым, почти бесчестным азартом, ожидая, кто одержит верх. Его завораживала сама неопределённость: взорвётся ли всё в следующий миг или, напротив, высечет искру, из которой разгорится нечто новое. И, похоже, любой исход его устраивал — ведь в обоих случаях он оставался главным зрителем грандиозного спектакля, который сам же и устроил.

— На сегодня всё, — сказал Аррион, и голос вернул комнате ощущение реальности. — Виктор, займись исполнением. Юлия, с тобой свяжутся насчёт переезда и портного.

Я кивнула коротко и деловито. Затем, не удостоив Виктора больше ни взглядом, повернулась и направилась к двери. Спиной я чувствовала его ледяной, режущий взгляд, будто острия двух кинжалов упирались мне между лопаток. И другой взгляд — тяжёлый, сложный, неотпускающий — от Арриона. Он жёг затылок.

Дверь бесшумно сомкнулась за мной, словно отрезав последнюю нить, связывавшую с ними. Я осталась одна в пустом, бесконечно длинном и ослепительно сверкающем коридоре. Тишина окутала меня — теперь уже не давящая, а звенящая. Звенящая возможностями и смертельными опасностями.

Сделка была заключена. Его хитрость с «легендой» провалилась. Мой торг окончился в мою пользу — на бумаге. Но, сделав первый шаг по холодному мрамору обратно к своей позолоченной тюрьме, я понимала: всё только начинается.

Главный приз в этой игре — не комната в башне, не верная служанка и даже не обещанные кожаные штаны. Главный приз — ключ. Ключ от двери домой.

А ставка — моя жизнь.

Глава 4: Первые шишки на службе

На следующее утро мир не перевернулся. Солнце снова било в окно, но теперь уже в другое — в окно моих новых апартаментов, которые я мысленно окрестила «камерой повышенной комфортности», или, если еще точнее, «апартаменты телохранителя в Северной башне».

Комната была меньше «Покоев Надежды», но в тысячу раз функциональнее. Никаких единорогов на гобеленах — вместо них висела карта империи и схема дворца с кучей непонятных пометок. Кровать была нормальных, человеческих размеров, а не площадью для игры в бадминтон. И была дверь. Всего одна. Но какая! Она вела не в коридор, а прямо в небольшой кабинет, который, как объяснила Лира, шепотом и с круглыми от ужаса глазами, «смежен с приёмной Его Величества». Двадцать шагов. Я проверила.

На рассвете в мою обитель ворвалась Лира — с двумя огромными сумками и выражением лица человека, которого только что назначили личным ассистентом дьявола, но повысили зарплату.

— Меня… меня перевели к вам, миледи, — пролепетала она, застыв на пороге.

— Юля. Просто Юля, — мягко поправила я, собирая свои скромные пожитки — тот самый алый наряд и измятую шёлковую сорочку, — И прекрати шептать. Здесь, кажется, и так никто не живёт, кроме нас и, возможно, летучих мышей на чердаке.

— Такая честь… комната в башне…, — Лира всё никак не могла успокоиться.

Не медля ни секунды, она принялась наводить порядок, полируя и без того сияющие поверхности с рвением человека, убеждённого, что от скорости его действий зависит стабильность мироздания.

Час спустя явилась портниха. Вернее, не портниха, а целый десант: пожилая, худая как щепка женщина с руками, испещренными шрамами от иголок, и две юные помощницы, нагруженные рулонами ткани. Женщина, представившаяся мадам Орлетта, осмотрела меня с ног до головы взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и крайняя степень культурного шока.

— Штаны, — сказала она голосом, не терпящим возражений, повторив моё требование. — Для… деятельности телохранителя. Понятно.

В её голосе не звучало вопроса «какие?». Она и так всё знала. Из складок платья мадам Орлетта извлекла мелок, велела мне встать посреди комнаты и принялась наносить на кожу — поверх наброшенной на меня старой простыни — стремительные, точные линии. Пальцы её, холодные и цепкие, скользили по телу, ощупывая мышцы, кости, изгибы, запоминая каждую деталь.

— Здесь нужно свободу для маха, — бормотала она,