Поэт смотрел на меня, спокойный и задумчивый.

— Хм. Вот теперь мы к чему-то пришли.

— Простите? — требовательно спросила я.

— Какая вспышка от столь непревзойденного идеала утонченности. Я едва ли ожидал обещания отсечь мне яйца, но все же. Ты слышала о смехе? Это была всего лишь забава — то, что я исключил тебя из этой пустяковой любезности на пиру. Если это тебя оскорбило...

— Меня это не волнует. Меня волнует лишь то, чтобы ты оставил моего друга в покое.

— Невозможно, раз уж мы работаем вместе.

— Этим все и ограничится. Ты будешь с ним работать, а не ласкать его. Мы друг друга поняли?

— Как пожелаешь, — признал он. — За исключением одного. Как бы заманчиво это ни было, я не соблазнял прелестного Элиота.

Я опешила.

— Я тебе не верю.

— Мне это совершенно безразлично, Сладкая Колючка.

— Перестань меня так называть. Я запрещаю.

— Нам предстояло развлекать восьмерых монархов, и наш бедолага-менестрель нервничал, как созревший вишневый девственник в свою брачную ночь. Мои шуточки не помогали, поэтому я поцеловал его, чтобы успокоить ему нервы. Врать не буду: его язык был восхитителен на вкус, но в этом вряд ли было что-то сексуальное.

Чопорно я отмахнулась от слов «созревший», «девственник» и «сексуальное». И подумывала проделать то же самое с «вишневым».

— Нервы, — повторила я. — Должно быть, ты шутишь.

Поэт положил ладонь на грудь:

— Кто, я?

— Элиот бренчит для королевских особ с самой юности. Он не нервничает.

— Нервничает, когда выступает бок о бок с придворным шутом Весны перед каждой королевской особой Темных Сезонов. Вы все столь уважаемы, а я сделал себе недурное имя за этот прошедший год. Так много завышенных ожиданий. — Он притворно вздохнул. — Жизнь тяжела. Но во время поцелуя мой член таковым не был.

— Придержи язык, — сказала я, и мои щеки вспыхнули. — Очевидно, шуты видят далеко не всё, если ты не заметил реакции Элиота на тебя.

— Очевидно, ты не знаешь своего друга. Раз уж ты приняла близко к сердцу всё, что он тебе рассказал, а затем поспешно предположила, что он раздвигал передо мной ноги. Я мог бы сказать тебе, что он преувеличивает, этот ходячий романс.

— Тогда тебе следовало бы знать, что он романтизирует поцелуй, — парировала я, выведенная из себя.

— Пустяковый поцелуй, — поправил Поэт, затем пожал плечами. — Моя ошибка.

Это пожатие плечами. Это легкомысленное движение тела, как будто в этом не было ничего важного.

Когда я встретила Элиота в коридоре перед пиром, я подумала, что Поэт сотворил с моим другом какие-то роковые интимные вещи, что он использовал его ради удовольствия. Сомнение проскользнуло мне в голову. Конечно, Элиот неверно истолковал поцелуй и позволил чувствам взять верх. Но мысль о том, что он беспокоился из-за выступления перед королевскими особами вместе со знаменитым Поэтом, не казалась притянутой за уши.

Я знала своего друга. Эмоции овладевали им от одного мгновения к другому. Эпизод с тем рыцарем и потерей Элиотом девственности был тому доказательством.

Но я не знала Поэта. Я не знала, кто он, только кем он был — шутом — и на что это делало его способным.

Он мог лгать. И делать это превосходно.

И, возможно, он обладал способностью читать мысли. В ту же секунду, как мои размышления всплыли на поверхность, он двинулся с места, прогулочным шагом направляясь ко мне, пока моя спина не ударилась о стену.

В один голос мои чувства обострились и растворились. Коридор позади нас померк до кромешной тьмы, и все же мне удавалось слышать, как наши выдохи убегают по его пути. Мои юбки шуршали о его ноги, и все же я не могла точно вспомнить, какое именно платье на мне было.

Поэт опустил голову и ухмыльнулся, словно проницательной маленькой принцессе следовало бы знать лучше:

— Шут не загоняет женщину в угол. Он ловит ее в ловушку посреди комнаты, где ей и самое место.

Сплетя мои пальцы со своими, он вернул нас на прежнюю позицию в центре коридора. Только на этот раз он связал нас, крепко сжав мои ладони своими сильными руками, вытянув наши руки в стороны и продолжив кружиться.

Я повторяла его шаги, слишком ошеломленная, чтобы сопротивляться. Пока мы двигались, эта лживая ухмылка исказилась в нечто куда более порочное.

— Мои вкусы в отношении обоих полов вряд ли являются секретом, — проинформировал он меня. — Но я не жадный ублюдок. У меня есть мораль — по крайней мере, в большинстве случаев. Можно сказать, что я делюсь собой избирательно.

Он повернул нас в обратную сторону. Его плечи подстроились, плавно вращаясь.

— Иными словами, я не трахаю тех, кто носит свой пыл словно солнце, открыто сияя во все стороны. Пользоваться невинными — это то, что я называю коварной, грязной похотью. — Его взгляд оплел мой, словно паутина. — Нет, я лучше буду трахать тех, кто сможет со мной справиться.

Я вырвала свои руки из его хватки.

— Тебе не следует употреблять вульгарные слова в моем присутствии.

— Ты в Весне, — сказал он, как будто это должно было все объяснить.

— Я из Осени, — парировала я, потому что это тоже должно было все объяснить. — Мы ведем себя по-другому, на случай, если тебя этому не учили.

— Что именно ты имеешь против слова «трахать»? Очаровательное слово. У меня вообще фетиш на очаровательные слова.

— Я тебе не доверяю.

— Не припомню, чтобы мне было не насрать, — заметил он. — Но чисто из любопытства, какой у тебя повод сомневаться во мне? Шуты не лгут. Да и зачем нам пытаться? Если я захочу поиметь кого-то, я сделаю это откровенно. Мне нечего скрывать и некому меня остановить.

— Ты маскируешься за стихами. Ты едва знаешь меня, но это не помешало тебе публично высмеять мой характер. Это не вызывает доверия.

Очередная ухмылка, снова этот кривой зуб.