Но он не просто ускорил движения пальцев. Его рука ушла с моего бедра. Послышался резкий, грубый звук расстегиваемой пряжки, шуршание ткани. На миг между моих бёдер осталась пустота — влажная, разгоряченная, болезненно пульсирующая в ожидании. Я издала протестующий, почти жалобный звук, но он заглушил его своим ртом, вновь захватив мои губы в поцелуй, полный обещания и нетерпения.

А потом пустота исчезла. Он вошёл не медленно и не нежно. Одним глубоким, властным толчком, который выгнул мою спину, вырвав из груди глухой, захлебнувшийся стон. Он заполнил всё, растянул, занял каждый сантиметр, и это чувство полноты, податливой тесноты и абсолютной принадлежности было ошеломляющим.

— Вот так… лучше? — его голос прозвучал прямо в ухо, хриплый, срывающийся на каждом слове. Он не двигался, давая мне привыкнуть, ощутить весь его размер, всю тяжесть.

— Д…да… — было всё, что я смогла выдохнуть, прижимаясь ближе, — Чёрт возьми… да…

Тогда он начал двигаться. Глубоко, медленно, вымеривая каждый сантиметр пути с такой концентрацией, будто это был самый важный ритм в мире. Каждый толчок заставлял меня чувствовать его по-новому, о нежно скользящим, то резко задевающим какую-то невыносимо чувствительную точку глубоко внутри, от которой темнело в глазах.

Мои пальцы впились ему в плечи, когтями цепляясь за горячую кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Стон, готовый сорваться с губ, я подавила, прижавшись открытым ртом к его шее. Чувствуя под губами бешеный пульс в его жилах, солоноватый вкус кожи, короткие, колючие волоски у линии волос. Мое дыхание, горячее и прерывистое, обжигало его, а его рука резко вцепилась мне в волосы, прижимая лицо еще ближе, глуша любой звук, который мог бы нас выдать.

— Тише, — его шёпот был хриплым и влажным прямо в моё ухо, но в нём не было приказа. Была мольба, смешанная с той же дикой, безрассудной жаждой, что кружила голову мне. — Ради всего святого, кошечка, тише… Они… услышат…

— Пусть… сдохнут… — выдохнула я, откинув голову, когда он нашел тот самый угол и ритм, от которого всё внутри вспыхнуло белым огнём.

Я уже не могла думать о делегациях, дверях или приличиях. Был только он. Его тело в моём. Его дыхание. Его руки, держащие меня так крепко, что, казалось, оставят синяки. И нарастающая, неостановимая волна, которая вот-вот должна была разбить меня вдребезги.

Аррион, казалось, чувствовал это. Его движения стали короче, быстрее, целенаправленнее. Каждый толчок бил точно в цель. Воздух вокруг нас зарядился электричеством предстоящего взрыва. И в этот самый момент, как по заказу самой злой иронии вселенной, за дверью раздались уже не осторожные, а настойчивые шаги и четкий, громкий голос дежурного офицера:

— Ваше Императорское Величество! Делегация из Альвастрии настаивает на аудиенции! Прошло уже полчаса ожидания! Они… выражают крайнее недоумение!

Аррион замер. Не просто остановился, вся его мощная, напряженная фигура окаменела, будто его самого внезапно сковали его же льдом. Из его груди вырвался звук — низкий, животный, полный такой бешеной, бессильной ярости, что мурашки пробежали у меня по коже. Он уперся лбом в мое плечо, его дыхание было тяжелым и обжигающим.

— Я… прикажу… казнить их всех, — прошипел он в мою кожу, и в его голосе не было ни капли шутки. Только ледяная, всесокрушающая ярость, нацеленная на несчастных альвастрийцев, разрушивших этот момент. Его руки, всё ещё впившиеся в мои бёдра, сжались так, что я аж вскрикнула, не от боли, а от неожиданности.

Я расхохоталась. Тихим, истерическим, беззвучным смехом, сотрясаясь у него на коленях. Слезы от смеха и от неоконченного, режущего душу напряжения выступили у меня на глазах.

— Нет, не надо, — выдохнула я, с трудом ловя воздух. — Устрой… им ледяной приём… в прямом смысле… И… отправь восвояси. Быстро.

Он оторвался от моего плеча. Его лицо было прекрасным и пугающим. Щёки горели румянцем, глаза потемнели до цвета грозовой тучи, а губы… губы были слегка приоткрыты, влажные, и по ним пробегала судорога. Он выглядел как бог войны, прерванный на самом интересном месте.

— Это займёт… десять минут, — произнёс он, и каждое слово было похоже на падающую льдинку, — Не. Шевелись.

Последнее прозвучало как приказ самому себе. Он резко, почти оттолкнув меня, поднялся на ноги. Это было потрясающее зрелище. Император в растрёпанной, расстегнутой рубашке, с бешено бьющимся сердцем, видным даже сквозь ткань, и с таким недвусмысленным, возбуждённым состоянием, которое ничем нельзя было скрыть. Он на мгновение закрыл глаза, сжав кулаки. По его суставам пробежал лёгкий, синеватый свет, и воздух вокруг нас похолодел. Когда он открыл глаза, в них была уже знакомая ледяная гладь, а на лбу выступили капельки пота от усилия взять себя в руки.

Он даже не посмотрел на меня, быстрыми, резкими движениями поправляя одежду. Пальцы дрожали. На его шее, прямо под линией идеально выбритой щетины, алел свежий след моих зубов — маленький, яростный, неимператорский.

— Десять минут, — повторил он уже ровнее, голосом командира, но в нём всё ещё слышалось напряжение стальной пружины. — Сиди здесь. И… не надевай штаны.

Я, всё ещё сидя в кресле, в растерзанном и абсолютно беспомощном виде, только ухмыльнулась, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя сладкую, изнурительную пустоту и дикое веселье.

— Буду ждать с нетерпением, ваше ледяное высочество.

Он бросил на меня последний взгляд — взгляд, в котором смешались ярость, обещание и та самая, жгучая нежность, что заставила моё сердце ёкнуть. Затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стеллажи со свитками.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Я откинулась в кресле, закрыла глаза и рассмеялась, уже громко, сотрясаясь всем телом. Воздух в кабинете всё ещё вибрировал от недавней бури, а моя кожа пылала под прилипшей к ней одеждой.

Когда смех наконец отступил, оставив после себя лишь лёгкую, приятную истому, я открыла глаза и повернула голову к окну.

За высоким стеклом медленно гасли последние краски заката. Густой, багрянец тонул в глубокой синеве, отдавая ей свои последние искры. И