Левую липучку затянула намертво. Правую взяла в зубы, дернула головой. Звук отрыва липучки — чвяк — прозвучал в наступающей тишине моего личного забвения громче любого заклинания. Звонко. Решительно. Как щелчок предохранителя.

Чвяк.

Портал был теперь размером с форточку. Маленькую, тесную. В нём пульсировал тусклый, чужой свет. Он был уже не проходом. Он был лазом. Испытанием. Последним фильтром. Достанешь — попадёшь обратно в сказку. Не достанешь — останешься здесь, в правде, которая горше любой лжи. Он звал меня. К нему. И за ним была не просто ещё одна битва. Там была вся моя оставшаяся жизнь. Опасная. Болезненная. Невероятная.

Лицо не дрогнуло. Внутри всё сжалось в один тугой, стальной узел, в котором смешались боль прощания, ярость за его сломанный крик и дикое, неукротимое желание оказаться там, где я теперь по-настоящему была нужна. Где он был. Где шла наша война. Где ждала наша победа. Наша. Не его. Не моя. Наша. Это слово отозвалось внутри чем-то тёплым и острым одновременно.

Я сделала шаг. Вперёд. Не к порталу. К стене, рядом с ним. Оттолкнулась от пола, поймала баланс, вонзила пальцы в перчатках в край штукатурки над дверным косяком — старый приём скалолазания на скорость. Штукатурка крошилась под плотной кожей, пытаясь выскользнуть. Наплевать. Два точных, резких движения тела, и я была выше, на одном уровне с угасающим проёмом. Я зависла на мгновение, как хищница перед прыжком, оценивая расстояние, угол, силу толчка. Сердце билось ровно и громко. Не от страха. От предвкушения.

Портал был уже не больше кошачьего лаза. Пылающая, живая точка в стене небытия. Но разве это может остановить кошечку? Кошечку, которую ждёт её индюк.

Я втянула голову в плечи, сгруппировалась, ощущая, как бархат ткани цепляется за края реальности, не желая меня отпускать. Моё прошлое пыталось удержать меня в последний раз. Я оттолкнулась — не от стена, а от всего своего старого «я», и нырнула... в сжимающуюся щель, чувствуя, как ткань рвётся, а в кармане отчаянно бьётся о бедро фарфоровый зайчик с отбитым ухом. Щель обожгла кожу ледяным холодом иного мира. Воздух сменился. Давление. Сама ткань бытия. Мой старый талисман летел со мной навстречу новой судьбе. А я летела навстречу ему. Навстречу нашему общему завтра, которое начиналось прямо сейчас, с этого безумного, невозможного прыжка в неизвестность.

Щель в реальности сомкнулась за моей спиной с глухим, одиноким хлопком — точь-в-точь как захлопнутая книга, которую больше никогда не откроешь. Звук был таким окончательным, что уши на мгновение заложило.

Я приземлилась на автомате, как сотни раз на тренировках: мягко, на слегка согнутые, пружинящие ноги, корпус подавшимся вперед, чтобы гасить инерцию. Кулаки в потёртых красных перчатках сами собой встали в привычную защиту, прикрывая челюсть. Обстановка. Противники. Дистанция.Мозг, ещё секунду назад разорванный на клочья прощанием, щёлкнул, как затвор, и перезагрузился в режим «ринг».

Я почувствовала, как бархат рубашки безвольно висит на мне мокрыми, холодными тряпками. Волосы, рассыпались, лезли в глаза липкими прядями. Но взгляд был чистым, выжженным, сканирующим пространство с холодной яростью хищницы, и сразу же, без усилия, выхватил из ледяного хаоса его. Арриона. Он был не просто эпицентром бури. Он был самой бурей, обретшей форму.

Аррион стоял неподвижно в двадцати шагах, но это была неподвижность разлома в самой ткани мира. В тот миг, когда портал исчез, поглотив меня, в нём что-то щёлкнуло, отломилось и провалилось в бездну. Исчез император с его отполированной, холодной сдержанностью. Исчез стратег, в чьих глазах всегда мерцали расчётливые звёзды. Осталась лишь белая, беззвучная пустота. И из неё, как дым из-под запертой двери, сочился абсолютный холод. Не гнев. Не ярость. А нечто большее: абсолютное, всепоглощающее отрицание реальности, в которой меня не было.

Это не была его привычная, элегантная, почти архитектурная магия льда,

подчиняющаяся взмаху бровей. Это был стихийный выброс агонии. Каждый выдох рождал не облачко, а осколок умирающей звезды, который падал и вмерзал в камень с таким звоном, будто разбивалось хрустальное сердце вселенной.

Волна парализующего холода, видимая как искрящаяся, ядовитая дымка, ударила от него кругами, обожгла мне лицо и губы даже с этого расстояния, заставив кожу покрыться мурашками. Иней вздыбился по стенам не симметричными узорами, а дикими, хаотичными всплесками, похожими на шрамы от когтей гигантского зверя.

Воздух звенел тонко и пронзительно, как струна, натянутая между жизнью и смертью. Этот звук впивался в виски, врезался в кости — предвестник того, что весь зал вот-вот разлетится на миллионы ледяных осколков, похоронив под собой и императора, и его убийцу. В его синих, обычно таких живых, насмешливых и бесконечно глубоких глазах не было ни мысли, ни расчёта. Только одна всепоглощающая эмоция, обращённая к Зареку, сжигающая всё на своём пути дотла: «ГДЕ ОНА?». Это был даже не вопрос. Это был приговор.

От его пальцев, обычно таких точных, выразительных в жестах власти или нежности, к полу тянулись сизые, извилистые прожилки намерзшего конденсата, словно корни ядовитого ледяного дерева, пожирающего камень.

Он дышал редко, с видимым, мучительным усилием, и с каждым выдохом из его сжатых, побелевших губ вырывалось маленькое, плотное облачко. Оно не рассеивалось, а падало вниз с лёгким звоном, разбиваясь о каменные плиты крупинками града, которые тут же начинали пульсировать синеватым светом. Он сам превращался в источник этой стужи, в живое воплощение конца.

«Ну все, индюк совсем поехал кукухой, — пронеслось у меня в голове, — Меня не было минуту,а он тут уже весь зал в айсберг превратить готов, себя в реквизит, а все вокруг ледяную гробницу. Без присмотра эту важную, истеричную, безумно щедрую на разрушения птицу оставить нельзя ни на секунду.»

Во рту запахло медью. От сжатых до хруста зубов, от адреналина, выплеснувшегося в кровь горькой волной. Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед атакой.

Я машинально проверила хватку, сжав и разжав кулаки в перчатках. Кожа скрипнула, липучки держали намертво, знакомо впиваясь в запястья. Хорошо. Значит, можно было начинать успокаивать этот ходячий, саморазрушающийся ледниковый период. Но сначала — нужно было выключить дирижёра этого безумного, прекрасного беспредела.

Перевела взгляд на Зарека. Он перестал улыбаться. Его надменность, казавшаяся высеченной из древнего,