Лицо старшей дочери и впрямь искривилось, и как она ни старалась сдержаться, из глаз Эмилии хлынули слёзы.

Я подскочила к ней, обняла и прижала к себе её голову. Дочь закрыла лицо ладонями и сидела, рыдая, пока Майя быстро отирала бегущие по своим щекам дорожки слёз.

– Что же теперь будет, мама? – выдохнула она, когда Эми немного успокоилась.

Я покачала головой. Подробно ответить на этот вопрос не могла. У меня просто не имелось какого-то чёткого понимания по этому поводу.

– Пока мы с вашим папой ничего не обсудили. Всё было быстро и сумбурно. Но ясно одно: когда он приедет, я могу не удержаться и наговорить всякого. Даже грязи, от которой самой потом будет тошно…

Чмокнув Эми в макушку, я вновь отошла к своему месту и устроилась напротив дочерей. Они были такими напуганными… такими грустными…

– Нам с вашим отцом придется развестись. Я не приму его обратно после той двойной жизни, которую он вел. Считаю, что вам это нужно знать в первую очередь, потому что вы окажетесь наиболее пострадавшей стороной в случившемся.

Майя замотала головой. Она прикрыла глаза, как будто это простое действие могло помочь ей спрятаться от злой жуткой правды. Будто маленький ребёнок во время стихии, наивно полагающий, что если он зажмурится – то его не будет видно и опасность пройдёт стороной…

– Я не верю мама… не верю! Это же папа! Он так тебя любит… он так любит нас. А ты говоришь сейчас, что он упрашивал другую родить ему сына!

У меня тоже это в голове не укладывалось. Но то, что я видела и слышала лично, говорило мне прямо: всё правда. Хлебников жил второй семьёй с Алёной, а когда она родила – отказался от неё и Никиты. Но это, впрочем, меня уже совершенно не касалось.

Мы посидели в молчании какое-то время. Я не знала, что ещё присовокупить к сказанному. Рассказывать в подробностях обстоятельства прибытия Алёны и последующую историю с полицией и походом в дом гром-бабы смысла я не видела. Дочери всё услышат и так, когда приедет Веня…

– Я пойду и приму душ, – сказала Майе и Эмилии. – Думаю, что совсем скоро ваш отец явится домой и мы будем разговаривать вчетвером. А сейчас мне хочется помыться.

Оставив девочек, я отправилась в ванную. Встав у зеркала, какое-то время рассматривала своё отражение, совершенно нелепо ища ответ на главный вопрос: «Чего во мне Вениамину не хватало?». Он очень гордился тем, что у него такая красивая жена. И я действительно считала себя привлекательной. Без каких-то нарциссических замашек… просто видела, какая женщина смотрит на меня из зеркала. И как на эту самую женщину обращают внимание мужчины.

Мы с Алёной были совершенно разными, что со стороны, должно быть, бросалось в глаза. Может, в этом и крылась причина того, что Хлебникова потянуло на прямо противоположное? Он устал от однообразия и захотел чего-то иного?

Я успела встать под душ и намылиться, когда поняла, что Веня вернулся домой. Из-за плотно закрытой двери ванной комнаты раздался его голос. Тихий, спокойный, уверенный… Такой родной до чёрточки. И если бы сейчас я не знала всего того ужаса, в который меня погрузил муж, мне бы даже удалось солгать себе, что Хлебников просто приехал с работы и расспрашивает дочек о том, как они провели день.

Сейчас, когда я находилась в родных стенах, где несколько последних лет протекала моя привычная жизнь, так просто было нафантазировать себе, что ничего не было. Ни приезда Алёны, ни двухмесячного младенца. И я сейчас просто выйду из душа, мы с мужем обменяемся новостями, а потом я стану готовить ужин.

Наскоро ополоснувшись, я завернулась в халат и быстро покинула ванную. Прошла на кухню, где и обнаружилось всё моё семейство в полном сборе. Хлебников явился, слава богу, без младенца, и теперь меня мало интересовало, куда именно он его дел и на кого оставил.

– Ну? – потребовала я хоть какого-то объяснения случившемуся.

Майя и Эмилия смотрели на меня с надеждой. На что рассчитывали? Что я сейчас объявлю, будто это был злой розыгрыш? А Хлебников какое-то время посидел, уставившись прямо перед собой, потом сказал:

– Мне придётся забрать этого ребёнка, Даша. Алёна так и не вернулась.

Прекрасно! Он говорил о том, что мне было совершенно неинтересно! Я желала лишь услышать его историю измены, сама не зная, зачем. И не осознавая, что она может, в сущности, изменить. Но хотя бы просто попытаться уложить в голове, что произошло и почему, я считала, имею полное право!

– Хлебников… Сейчас я очень стараюсь держать себя в руках. Поверь, дай мне кто-то волю, я бы просто взорвалась и тебе было бы несдобровать… – выдохнула я, с горем пополам уговорив себя успокоиться и присесть за стол.

На Майю и Эмилию не смотрела. И без того чувствовала всеми фибрами души, насколько больно сейчас дочкам.

– Рассказывай всё. Я хочу, чтобы ты наконец озвучил свою чёртову версию! И если ты не хотел ничего говорить при чужих людях, то наберись смелости обсудить всё с людьми родными!

Я выдохнула рвано, в лёгких запекло от того, что боль распирала их изнутри. За столом была такая звенящая тишина, что она била и била по нервам.

– Ты всё и так знаешь, Даша, – буркнул Веня. – Меня чёрт дёрнул, когда я познакомился с Алёной. Случайно ребёнок получился.

Он исподлобья взглянул на Эми и Майю, быстро опустил стыдливый взгляд и стал смотреть на свои руки, лежащие на столе.

– Аборт она делать отказалась. Я ребёнка признал. Думал, что этого достаточно будет. А она семью захотела.

Каждое слово отражалось на душах моих детей жуткими кровавыми ранами, которые потом станут шрамами, что никуда не денутся до конца их дней. И как бы ни старался говорить Хлебников, подбирая слова, ни черта у него сделать менее больно не получалось.

– Алёна рассказывала другое. Ты жил у неё и этой бабульки, что последняя подтвердила. Ремонт делал. И даже умудрился несколько раз притащить на ночь любви Алёну в наш дом…

– Даша, замолчи!

Он рявкнул это слово так внезапно, что я сама потеряла контроль. Вскочила и, размахнувшись, ударила мужа. Причём выписала ему подзатыльник, словно нашкодившему школьнику.

– Мама, не надо! – закричала Эмилия, а Майя закрыла уши руками и стала раскачиваться туда-сюда.

В