И вдруг музыка сменилась.

Все замерли.

Я повернулся — и сердце перестало биться.

Лея.

В белом. С лёгкой улыбкой, с глазами, в которых был весь наш путь. Светлая, теплая, такая настоящая. И такая моя.

Она шла, и каждый шаг приближал меня к жизни, которую я даже не думал, что заслужу.

Когда она подошла ближе, я взял её за руку. Пальцы дрожали чуть меньше, чем мои.

— Ты красивая как…

— Осторожно. Сейчас скажешь “рассвет” — и я сбегу.

— Как буря, Лея. Твоя любовь — буря. Я хочу быть в ней всегда.

Она засмеялась, и мы повернулись к Майло, который должен был вести церемонию.

Оказывается этот придурок и это умеет, да.

Но все равно весь мир исчез. Остались только мы.

Обмен клятвами прошёл сквозь слёзы и смех. Лив вручила кольца с гордостью, будто вручала нам ордена. Мы обменялись кольцами, и в этот момент ветер сорвался с холмов, как будто весь город благословлял нас.

— Вы можете поцеловаться.

Я не ждал второй раз.

Когда наши губы встретились — всё стало на свои места.

Я был дома.

Лея

Я даже не успела зайти в дом, как Роман подхватил меня на руки — легко, как будто всё платье, корсет, эмоции дня не весили совсем ничего. Дверь за нами захлопнулась, и началась его ночь.

— Развяжи, — выдохнула я ему в ухо, извиваясь от слишком плотной ткани, натянутой на коже.

Он хмыкнул, и вместо ответа — прошёлся пальцами по шнуровке платья. Медленно. Мучительно. Горячо.

Но. Традиции. Невесте завязывали шнурки так чтобы жених мучался пока завязывал. Говорят он так научиться терпению.

Но я поняла что именно меня учат терпеть.

— Традиция, да? — шепчет. — А если они специально завязали так, чтобы ты с ума сошла, пока ждала?

Пальцы тянули узлы, один за другим, а дыхание его било в затылок. С каждым развязанным шнурком я теряла почву под ногами, пока не осталась перед ним в одних чулках, прикрытая лишь плотным взглядом.

Он не дал мне и взглянуть на него — провёл пальцами по подбородку, наклонился к губам.

— Только глаза. Ты будешь смотреть на меня. Только на меня.

Он вошёл в меня — не сразу, а медленно, как будто изучал. Как будто запоминал каждый миллиметр. И каждый раз, когда я делала попытку повернуть голову — останавливал.

— Назови, сколько. Скажи, сколько во мне. Угадай.

— Что? — я хриплю, сжимая его за плечи.

— Угадай, Лея.

— Семь?..

Он чуть улыбнулся, и ритм стал быстрее.

— Не угадала. Пробуем ещё.

Каждая попытка — новый толчок, сильнее, глубже. Каждая ошибка — наказание, от которого я только сильнее извивалась.

— Десять… девять… чёрт…

— Всё ещё не то, малышка. А я ведь предупреждал.

Мои ноги дрожали, пальцы сжимались в его спине, и голос сорвался, когда наконец угадала. А он — только тогда полностью отдался, завёл руки мне за голову, и отдал нам ночь без остатка.

Он держал меня крепко, как будто знал: если отпустит — я просто растворюсь.

Я тонула в его взгляде, в горячем дыхании, в теле, которое двигалось с точностью до безумия.

— Угадай, — повторил он, входя медленно, почти до конца, оставляя мне секунду, чтобы собраться.

— Восемь… — хриплю.

Он не отвечает. Просто входит снова — резче, быстрее.

— Неправильно.

Ещё один толчок. Сильнее.

— Девять… девять с половиной?.. — я захлёбываюсь в собственных стонах.

— Ты серьёзно? — усмехается, и с каждым неверным числом его движения становятся всё яростнее.

Он не слушает мои сбивчивые «пожалуйста» и «подожди». Он слушает только моё тело. И моё тело умоляет громче, чем слова.

— Семь…

— Уже говорила, — рычит он мне в ухо. — И всё ещё нет.

Секунда — и он снова двигается. Глубоко. Без пауз. С каждым разом, пока я не кричу, сжимаясь вокруг него, пока мои ногти не царапают его спину.

— Шесть… шесть и три четверти… — бред какой-то, но мне плевать, я хочу его, желаю чувствовать полностью.

— Почти, — он улыбается, но движения не прекращает, наоборот — будто наказывает меня за то, что не знаю его наизусть.

— Пять…

Он почти срывается.

— Детка, ты нарываешься.

— Тогда добей меня, — шепчу в ответ, и он делает именно это.

Скорость. Глубина. Он входит до конца, без предупреждений, и я будто кричу в бездну, а она отвечает эхом в виде его имени.

Он снова хватает меня за подбородок.

— Смотри на меня. Только на меня. Я хочу видеть, как ты горишь.

И я смотрю. Пока весь мир исчезает, и остаются только мы. Только он. И его длина, его ритм, его ярость — пока я не угадываю.

— Шесть и две трети…

— Вот теперь точно врёшь.

И он даёт мне всё. Без остатка.

Я сжимаюсь вокруг него, почти угаданная цифра срывается с губ, но не до конца. Он двигается чуть быстрее, прикусывая мою нижнюю губу, глядя в глаза:

— Ты моя хорошая девочка… — выдыхает, и я стону в ответ, вся сжавшись от одной этой фразы.

— Двадцать!

— Ты уверена, что было двадцать сантиметров? — его голос полон насмешки.

Я срываюсь с места:

— Да! Точно!

Он резко входит глубже, и я теряю счёт, дыхание и контроль.

— Ну-ну, умница моя… — хмыкает. — Но нет. — Такая умница… почти правильно… почти, — голос хриплый, низкий, почти ласковый, но внутри — всё ещё неистовство.

— Я… стараюсь… — лепечу, сбиваясь.

Он улыбается, и с очередным толчком шепчет прямо в ухо:

— Я знаю, малышка… ты стараешься изо всех сил… моя хорошая…

Я теряюсь. В этих словах. В нём.

— Только не останавливайся… пожалуйста…

— Никогда. Пока ты стонешь вот так, моя умница, — рычит он.

— Ром… я… я не могу…

— Можешь. Ты сильная. Ты моя.

Он входит глубже, медленно, как наказание.

— Дыши. Стойкая девочка.

Я всхлипываю, но поддаюсь все ближе.

— Вот она… моя хорошая. Умница.

Я почти падаю в его объятия, измотанная, трясущаяся, но счастливая.

Он укрывает меня, целует в висок и тихо шепчет:

— Моя хорошая девочка… — и это звучит как медаль на грудь.

— Такая умница… я горжусь тобой, слышишь?

Глава 25: Новая жизнь

Лея

Я проснулась под его рукой. Тяжёлой, тёплой, такой родной. Она лежала у меня на талии, будто он даже во сне охранял меня.

Сквозь приоткрытую занавеску пробивался мягкий свет. Тот самый, рассветный, золотистый, который делает всё красивым. Даже мои взлохмаченные волосы, которые Роман