Я подошла к зеркалу в прихожей. В отражении смотрела на меня женщина с чуть растрёпанными волосами, в простом домашнем халате, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи. Женщина, которая пять лет назад дрожала от страха при одном звуке его шагов. А сейчас… сейчас она краснела, как девочка, от простого приглашения в музей.

Я поймала себя на мысли, которая пронеслась яркой, неоспоримой вспышкой: мне это нравится. Мне нравится его внимание. Нравится эта осторожная, неуклюжая забота. Нравится, как его ум работает, как он находит неожиданные решения самых бытовых проблем. Нравится даже его суховатый юмор и эта вечная попытка всё систематизировать. Мне нравится общаться с ним. И да, возможно, мне начинает нравиться он.

Это осознание было одновременно пугающим и окрыляющим. Это значило, что я не просто простила. Я открывалась для чего-то нового. Рисковала снова. Но на этот раз не из страха или отчаяния, а потому что… потому что хотела.

Я взглянула на телефон. Мне нужно было дать ответ. И я уже знала, какой он будет. Не потому что я готова к чему-то большому. А потому что я хочу посмотреть на японскую гравюру. И, может быть, увидеть в его глазах что-то ещё, кроме привычной теперь осторожной теплоты. Увидеть отблеск того же чувства, которое, робко и неловко, начинало прорастать во мне самой.

Жизнь шла своим чередом. И этот черед, такой спокойный и предсказуемый, неожиданно приготовил новый поворот. Не драматичный. Тихий. Личный. И от этого — ещё более волнительный.

Глава 17

Выходим из школы, уже темно. Он взял меня под локоть, ведёт к машине. Рука тёплая, сильная. Мне вдруг так спокойно с ним рядом после этой нервной собранийской суеты.

— Спасибо, — говорю я. — Ты её так защитил. Без крика, по-своему. Но защитил.

Он смотрит прямо перед собой, губы чуть поджаты.

— Я просто уточнил факты. Её слова могли повредить Алисе.

— Я знаю. Но всё равно. Спасибо.

Он молчит, но его рука на моём локте будто становится чуть бережнее. Мы подходим к машине. Он не открывает дверь сразу, а поворачивается ко мне. Смотрит в глаза. Взгляд у него сейчас не острый, как в классе, а… усталый. И тёплый.

— Алиска права, — вдруг говорю я. — Ты лучший. Сегодня — точно лучший.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка, а её тень.

— С тобой и с ней… всё по-другому. Не как в бизнесе. — Он говорит это тихо, с трудом подбирая слова, будто признаётся в чём-то. — Я не знаю, как "правильно". Но я буду пробовать.

От этих слов у меня внутри всё сжалось от нежности. Безо всякой логики.

— Ты и так всё делаешь правильно, — шепчу я.

Он вдруг поднимает руку и очень осторожно, кончиками пальцев, отводит прядь волос с моего лица. Прикосновение лёгкое, как дуновение. От него по коже бегут мурашки.

— Холодно? — спрашивает он.

— Нет, — честно говорю я. — Тепло.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом кивает, открывает дверь. Садимся в машину. В салоне пахнет его одеколоном и кожей. Тихо. Мы едем, и я смотрю на его профиль, освещённый уличными фонарями. Он сосредоточен на дороге, но я вижу, как его взгляд на секунду находит меня в зеркале.

Дома Алиска уже в кровати. Глаза горят.

— Ну что, Марина Ивановна выжила? — хихикает она.

— Еле-еле, — смеюсь я. — Но теперь она знает, что у тебя есть самый крутой адвокат.

— Матвей — мой герой, — заявляет Алиска и зевает. — Он всегда за правду.

Укладываю её, возвращаюсь на кухню. Телефон лежит на столе. Молчит. И вдруг — вибрация.

Сообщение. От него.

«Доставил тебя благополучно. Задание выполнено. Герой. (Шутка)».

Я улыбаюсь. Он шутит. Это редкость. Печатаю в ответ: «Спасибо, герой. За всё. Спокойной ночи».

Ответ приходит почти сразу: «Взаимно. Спите хорошо. Обе».

Я остаюсь сидеть в темноте с телефоном в руках. Вспоминаю его взгляд, его прикосновение к волосам, его неуверенное "я буду пробовать". И понимаю, что этот простой, немного неуклюжий в чувствах человек стал мне дорог. Не "несмотря ни на что", а именно таким, какой он есть — со своей логикой, своей прямотой и своей тихой, настоящей заботой.

И это чувство — тёплое и очень надёжное — наполняет всю комнату, будто свет от невидимой лампы.

Глава 18

Мы сидели с Матвеем в его любимом тихом кафе с затемнёнными окнами. Он только что объяснил мне структуру выгодного детского вклада для Алисы, используя салфетку вместо блокнота. Я смотрела на его уверенные линии, которые он выводил, и улыбалась. В этот момент из полумрака у стойки отделилась женщина и пошла прямо к нашему столику.

Я бы её заметила в любой толпе. Длинные ноги, идеальная стрижка, дорогой, но не кричащий шёлковый топ. Она пахла туманным, холодным парфюмом, который я однажды уловила на пиджаке Матвея, давным-давно.

— Матвей. Какая удача, — её голос был низким, бархатистым. Она посмотрела на него так, будто в зале были только они двое. Потом её взгляд, лёгкий как перышко, коснулся меня. И сразу стал прохладным. — Я не помешала?

Матвей отложил ручку. Его лицо не выразило ничего, кроме вежливого узнавания.

— Карина. Нет. Это Лика.

Карина кивнула мне, не представляясь. Её внимание снова было приковано к Матвею.

— До сих пор встречаешься в «Нашем уголке»? — она мягко провела ладонью по спинке его стула. — Помнишь, мы тут целую ночь просидели, когда провалилась та сделка с сингапурцами? А ты сказал, что это место приносит тебе удачу в личном.

Во рту у меня резко стало горько. «Наш уголок». Целая ночь.

Матвей ничего не сказал, лишь слегка отодвинул стул, разрывая контакт с её рукой.

— Многое изменилось, — произнёс он нейтрально.

— Вижу, — Карина улыбнулась, и в её улыбке было что-то знающее, интимное. Она обвела взглядом кафе, будто вспоминая каждый угол. — Я до сих пор храню ту самую бумажную салфетку, на которой ты нарисовал схему нашего побега в Бали. Глупо, правда? Но такой ты был тогда… увлечённый.

Меня будто ударило под дых. Схема побега. Он рисовал ей планы. На салфетках. Как сейчас мне — про вклады для Алисы.

Я невольно опустила глаза на нашу исписанную салфетку. Она вдруг показалась мне жалкой пародией. Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, а пальцы холодеют. Ревность, острая и тошнотворная, скрутила всё внутри. Я видела, как