Мы сидим так, обнявшись, и я чувствую, как же мне хорошо с ней. Просто сидеть, прижав к себе, чувствовать ее тепло, ее дыхание, ее сердце, бьющееся в унисон с моим. Наверное, это и есть счастье.

— С двадцать третьим февраля, товарищ генерал, — говорит она вдруг. — Ты готов получить свой подарок?

Киваю.

— Мне все твои подарки нравятся.

— Думаю, и этот понравится.

— И какой подарок?

— У тебя есть сыночек, — она кивает в сторону прихожей, откуда доносятся восторженные вопли Миши и спокойный голос Евгения. — И нам не хватает доченьки.

Я смотрю на нее и не верю своим ушам.

— Ты беременна?! — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, теплое, всепоглощающее.

— Да.

Замираю. Люба смотрит на меня — и в ее глазах блестят слезы.

Притягиваю ее к себе еще сильнее и целую. Долго, невесомо, осторожно. Как в первый раз, хотя за плечами уже почти четыре года брака.

В прихожей раздается грохот. Самойлов-младший, очевидно, совершил очередной тактический маневр, и теперь дядя Женя пытается ликвидировать последствия. Люба вздыхает, но не двигается с места.

— Пусть, — говорю я. — Мужчины должны учиться решать конфликты.

— Ему три года, — напоминает она.

— Самое время начинать.

Жена качает головой, но не спорит. Просто сидит рядом.

За окном — серый Питер, а внутри — солнце и тишина. Не та гнетущая, больничная, от которой хочется кричать. А та уютная, домашняя, когда не надо говорить, потому что и так все понятно.

— Спасибо, — говорю я вдруг.

Она молчит, потом кладет голову мне на плечо, и я чувствую, как ее пальцы переплетаются с моими.

— Не за что, — шепчет она. — Ты же мой пациент. Самый сложный. Самый важный. Самый...

— Самый невозможный, — подсказываю я.

— Самый любимый, — заканчивает она.

Из прихожей доносится победный клич сына, который, судя по звукам, только что успешно реконструировал падение Берлинской стены из конструктора «Лего».

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

Сегодня у меня есть все.

Сын. Жена. Дом.

И это самое главное, что только можно выиграть в жизни.