— Понятно. — Она сникает. Честно говоря? Даже как-то обидно. — Можно я не буду менять шутку?

Скотт уже по-настоящему смеется, наклоняясь так близко, что его лоб почти касается ее плеча. И хотя смех такой же прекрасный, как и все остальное в нем, Пайпер выдерживает лишь определенное количество рельефных мышц.

Ее обдает жаром — от смущения и от пара, валящего из ванной, где, уверена она, паук уже давно сбежал.

— Не в обиду, но тебе придется одеться. Ты не можешь быть милым, умным, внимательным, смеяться над моими шутками и при этом ходить у меня дома горячий, мокрый и полуголый. У меня правило.

Пайпер могла бы продолжить. Ей есть что сказать, раз уж она знает, что он — тот самый парень из 3А, который всегда заносит ее мусорные баки, когда идет дождь. Но она не успевает, потому что он снова широко, открыто улыбается и перебивает.

— Пайпер, — говорит он, глядя на нее с такой открытой нежностью. — Я знаю, чего хочу на Рождество.

— Поздравляю? — Она и правда рада за него. Но немного раздражена, что ее тирада, похоже, ни на что не действует.

Но Скотт наклоняется, кладет большую ладонь ей на локоть очень осторожно и целует.

Его губы теплые после душа, и Пайпер кажется, что тепло всего его тела переливается в нее от этой точки, где они соприкасаются.

Ей нужно мгновение, чтобы прийти в себя, но когда он легко прикусывает ее нижнюю губу, она мягко подается к нему, а тонкая ткань ее футболки впитывает влагу с его груди.

Скотт, видимо, понимает это как приглашение, потому что его ладонь скользит с ее локтя на поясницу, а вторая поднимается, чтобы бережно обхватить ее подбородок.

На секунду в его движениях мелькает тень приемного покоя — та же осторожность.

Молчаливый вопрос — легкое «можно?» — гаснет на его губах, когда она обнимает его за шею, пропуская пальцы сквозь влажные пряди.

Пайпер не замечает, как он ведет ее назад в ванную, разворачивает, пока холодный фарфор изгиба умывальника не касается ее спины, и она не издает тихий вздох.

Скотт подхватывает ее, сцепив руки под ее бедрами, и поднимает, усаживая на столешницу. Ее бедро задевает бутылочку фиксирующего спрея — такую дорогую, что она бы точно остановилась, чтобы поставить ее на место, если бы поцелуй был хотя бы на один процент менее ошеломительным.

Он на вкус как тыквенный пирог — теплая пряность, сладкая ваниль — и как дни, недели, месяцы далекого, сдержанного, наконец-то выплеснувшегося желания.

Пайпер раздвигает ноги, приглашая, и Скотт делает шаг вперед. Между ними остается только его полотенце и тонкая, уже слегка ткань ее спортивных штанов.

Она изучает его голую спину, руки немного скользят, прежде чем находят опору в ложбинке между шеей и плечами.

Ее нос становится влажным, когда она прижимается под его челюсть, слегка трется, переводит дыхание.

Похоже, ей придется пересмотреть свою теорию о том, что под Рождество лучше быть одной.

Оказывается, случайные встречи двадцать четвертого декабря редкость. Но когда они происходят…

О, детка. Оно того стоит.

Специальное праздничное послание от нашего Героя

Привет, это я. Знаю, ты терпеть не можешь голосовые, но я иду от станции, на улице жуткий холод, и я не хочу снимать перчатки, чтобы писать тебе.

Я сейчас сделал кое-что… смелое.

Только не сердись.

Я кое-что купил тебе. Это отсылает — такое слово вообще есть? По-моему, есть — к нашему знакомству. Э… к первому.

В общем, я немного нервничаю, потому что она больше, чем ты привыкла.

Не пугайся. Обещаю, я сам займусь подготовкой и уберу тот беспорядок, который у нас неизбежно появится.

Были и другие, поменьше, я думал, они тебе подойдут, но в этой было что-то… мимо чего невозможно пройти.

Поверь мне, ладно?

Я прямо вижу, как ты сидишь на диване, краснеешь и вспотела, пока слушаешь это.

он откашливается

Чтобы не было недопонимания — я говорю про рождественскую ель. Разумеется.

А ты о чем подумала?

Не бросай телефон в камин. Поругайся со мной лично. Я уже в лестничном пролете.

шаги

Ах да, красавица… и это я тоже тебе купил.