— А смотреть на то, как тебя на смерть убивают, думаешь легче? Нет нам больше дорог врознь. Горе ли, радость — все делить теперь будем. Ты это накрепко запомни и больше за меня не решай!

Аж стыдно стало. И слова не шли с языка, но все же высказала. Очи долу опустив, тихим голосом, чтоб не думал, что я перечу, а просто разъясняя:

— Да какое там убивать? Что эта шмурдячка против меня? Смрада много, да и только. Но ты ж тоже понимать был должен, не чета ты ей. Какая не есть, а ведьма, а ты человек простой. Только меня отвлекать станешь, силу утягивать, чтоб защитить тебя. Как я могла по другому поступить? Куда я без тебя? Ты бы в поход против ворогов пошел, меня бы за стенами в хоромах небось оставил, чтоб уберечь? С собой на коня бы не посадил?

— То другое дело.

— Да как же другое, Воронеюшка? — обняла я его, чтоб дальше послушал, не затаил обиды, что будто не уважаю и не ценю его. — Просто я тебе досталась не такая, как другие молодки. Ты вот, к примеру, в ратном деле хорош, так я ж с поучением не суюсь. А я вот ведьма, у меня другие дела, но и тебе в них разбираться без надобности.

— Как это без надобности? Ты что такое говоришь?

— Да я не про это, а про то, что каждому свое отмеряно. Для меня важнее всего, чтоб ты был цел и здоров. С остальным сама управлюсь. А ты в своих делах первым будь, тут уж мой черед настанет за спиной твоей хорониться. Разве ж в том оскорбление какое-то есть? Нельзя нам все поровну разделить, так уж повелось. Мужчине — мужеское, женщине — женское. Главное-то чтоб мы вместе были? Ведь так?

Поцеловал он меня в лоб, вздохнул и крепче к себе прижал:

— Права ты, но и меня пойми. Знаю, что ты у меня особенная. Но наперед всего ты женщина моя. Не могу я стоять в стороне видя, как любушку мою мучают, да извести хотят. И ничего ты с этим не поделаешь. Я мужчина и я тебя защищать должен…

— Да за что мне мука такая?! Как же я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!! Вот и сдохните вместе!

Совсем мы обо всем позабыли! А Василиска проклятая, живехонька. Хоть и потрепала я ее знатно. Балахон драный в пылище весь, как и рожа ее постылая, вся в царапинах, волоса дыбором стоят — вот страсть-то! Глаза от злобы почти побелели! А сама стоит, за посох свой цепляется, колыхается вся. Все же знатно я ее приложила, да жаль не до конца.

Видать совсем она помутилась в уме от злобищи своей, как кинется на нас!

И тут, Вороней, снова палку свою схватил. А меня как за плечи обнимал, так только крепче сжал. И вот же чудо чудное — по палке будто сияние льдистое, от руки его до самого кончика, волной прошло и стала она мечом! А Васисилиска на тот меч и напоролось!

Стоит, зенки страшные таращит, изо рта кровь черная толчками льется, колыхается вся. То на меч, то на нас, то на меч, то на нас глаза пучит. Не стерпела я более этой страсти и махнула на нее рукавом, нас с Воронеем заслоняя. Полыхнуло тем же льдистым светом, прохладой пахнуло, она пеплом и рассыпалась, как не бывало!

Глава 32

— Это что это?

— Это ты мне помогла?

Вместе сказали, да друг на друга уставились. Это что это получается-то? Вместе мы Василиску победили? Сами того не ведая, опорой друг другу стали и выстояли?

— Вот оно как, — видать и Вороней мысли мои разделял. — Видать в том сила наша, чтоб вместе быть и врагов ратить, Яринушка? По всему выходит, нельзя нам разделяться. Никак нельзя!

— Выходит так, — мне и возразить нечего было.

Разве что одно:

— Но так-то получается, что и в тебе сила колдовская какая-то есть. Неспроста все это? Может из-за нее и вцепилась в тебя Василиска аки клещ?

— Да как теперь узнаешь? Сгинула же она, али нет?

И то верно. Не обман ли новый? Встала я, огляделась. Небо уже светлеть начало, тучи будто таяли и скоро солнышко ясное через них пробилось, залило светом нас теплым.

Палка снова как палка стала. Ну нипочем не скажешь, что только-только была она мечом будто изо льда морозного выкованным.

От Василиски и пятна, или хоть горстки пепла, не осталось. Ничегошеньки.

Хотя нет. Увидала я посох ее, что в сторону улетел, когда к нам она кинулась. Но что за диво? Вроде аспидный он был, будто черным варом смоляным его облили, а сейчас что-то белое сверкнуло. Подошла я, хоть и с опаской, вещь колдовская, да опасная, раз такой гадине принадлежала. И что я вижу?

— Ах, ты ж воровка бесстыжая!

— Что такое, Яринушка? — только Воронея зря встревожила. — Чего ругаешься, кричишь?

Встал, да на обе ноги припадая, ко мне поспешил. А я ругаюсь:

— Мой же это посох! Мой! Это она дом мой разорила, обокрала и Васю чуть со свету не сжила! Да и меня вместе с ним!

Мало того, что изгадила мой посох черными заговорами, вон как его весь искорежило, так это она оказывается, еще и не в первый раз красть у меня повадилась! Это она нас с Васей заперла, в подполе дома моего — больше некому.

Посох она видать в первый раз не смогла целиком взять, обломала только. А после явилась и за навершием. Да я ее опередила. Не зря Васенька говорил, что чуял, что кто-то вокруг дома злой бродит. Но мы-то насилу живыми выбрались, а сундук мой остался. Не до него было. Так она опосля видать явилась и украла, что осталось. Зуб вон к посоху приделала, криворукая, да еще не успел измараться, он то светлым и блеснул, меня привлек.

Рассказала я Воронею, нажаловалась на воровку окаянную. Голыми бы руками придушила, по второму разу! Издохла, а все одно нагадила! Но посох же не бросать? Мало ли кто его найдет — вещь опасная. Но и так просто его не возьмешь.

Пока я думала, чем бы посох обернуть, Вороней взял и поднял его! Я в сторонку только отошла, на пару шажков…

— Стой!!!

В чистое