— Хочу научиться рисовать так, чтобы люди чувствовали. Не просто смотрели — а чувствовали. Чтобы картина трогала за душу.

— Это сложно.

— Очень. Техника — это одно. А вложить душу — другое. Не всегда получается.

— Но ты стараешься.

— Стараюсь. — Она улыбнулась. — Как и ты со своим кино.

Они дошли до маленького сквера. Там стояла скамейка под старой липой. Сели. Алина положила букет на колени, развернула шоколад.

— Будешь?

— Конечно.

Она отломила кусок, протянула Владимиру. Сама взяла другой. Жевали молча — шоколад таял на языке, сладкий, с лёгкой горчинкой.

— Вкусно, — сказала Алина. — Давно не ела.

— Я тоже.

— Знаешь, когда была маленькая, бабушка иногда покупала мне шоколад. Раз в год, на день рождения. Я растягивала его на неделю — по маленькому кусочку каждый день.

— Экономная была.

— Не хотела, чтобы кончался. — Алина засмеялась. — Глупо, наверное.

— Не глупо. Понятно.

Они сидели, ели шоколад, смотрели на сквер. Деревья шелестели листвой. Где-то вдалеке играла гармошка — негромко, печально.

— А у тебя есть семья? — спросила Алина. — Кроме мамы?

— Нет. Только мама. Отец умер, когда я был маленький.

— Понимаю. У меня тоже только бабушка была. Родители умерли в тридцать седьмом.

Владимир посмотрел на неё — она говорила спокойно, без надрыва. Просто факт.

— Тридцать седьмой... — повторил он тихо.

Репрессии. Страшный год. Многие потеряли близких.

Алина кивнула:

— Отца забрали. Мать не пережила. Бабушка меня вырастила. А потом война, эвакуация... она не выдержала. Умерла в сорок втором.

— Прости.

— Ничего. — Алина пожала плечами. — Прошло. Я привыкла. Теперь сама по себе.

— Не совсем сама, — тихо сказал Владимир.

Алина посмотрела на него — внимательно, серьёзно:

— Правда?

— Правда.

Они смотрели друг на друга. В полутьме глаза Алины казались огромными. Владимир видел в них что-то... надежду? Осторожность? Желание поверить?

— Володя, — сказала она тихо, — мне страшно.

— Чего?

— Привязаться. Потерять. Снова остаться одной. — Она отвела взгляд. — Все, кого я любила, уходили. Я боюсь...

Владимир взял её руку — осторожно, мягко:

— Я никуда не уйду.

— Обещать нельзя. Жизнь непредсказуемая.

— Тогда скажу так: я