Я понимал реакцию Пожарского. Человек, который провёл больше двадцати лет на лабораторном столе, которого резали, жгли, замораживали и травили под руководством этого самого учёного с улыбкой на лице, имел право на ярость. Удивительным было скорее то, что Стефан ограничился одним ударом.

Оставив Маршана под присмотром караульного, я вышел в коридор. Поднимаясь по лестнице, я переключился на то, что занимало меня с самого утра: портал. Открытый, стабильный, непрерывно работающий, через который Бездушные валили в наш мир десятками, а скоро будут валить сотнями и тысячами. Пока он не закроется, мы боремся с симптомами, и болезнь продолжает пожирать город.

В Гавриловом Посаде у нас имелся опыт. Портал Кощея Чернышёва мы закрывали «по-старинке»: разрушением якоря и каскадным подавлением некроэнергетического поля. Якорь — это ядро, существо или ритуальная конструкция, удерживающая разрыв между мирами в стабильном состоянии. Уничтожь якорь, и портал схлопнется, потому что ткань реальности стремится к целостности и затянет рану, если ей не мешать.

Здесь якорем являлся сам Абсолют. Хлад сидел над порталом, и его чудовищная аура подпитывалась сквозь разрыв, в свою очередь стабилизируя его и не давая ему затянуться. Пока Абсолют оставался на месте, дверь не закроется, а значит, армия Бездушных будет расти бесконечно.

Выходило одно: чтобы закрыть портал, нужно убрать Хлада, а для этого нужна сила уровня Грандмагистра, которого у нас не было. Круг замыкался, и я пока не видел выхода из него. Зато видел направление: Арбитры прибудут в ближайшие сутки, подкрепления коалиции подтянутся в течение полутора-двух суток, и это давало нам время для сдерживания. Для решения же проблемы Хлада требовалось найти вариант, который не похоронит всех участвующих Архимагистров, как уже произошло под Тунгусской.

Глава 17

На третьи сутки Детройт превратился в крепость.

Закрытые магазины тянулись вдоль центральных улиц рядами тёмных витрин, заколоченных наспех фанерой и досками. Кое-где доски прибили криво, и из-под них торчали осколки стекла, блестевшие в свете фонарей, как зубы в разбитой челюсти. Ролл-ставни повсюду были опущены, вывески погашены, и город, который ещё четыре дня назад торговал, гулял и жил своей обычной жизнью, словно втянул голову в плечи и замер.

Очереди у портальных станций начались ещё вчера. Самые смекалистые поняли раньше прочих, куда дует ветер, и теперь стояли в плотных толпах перед мерцающими арками, сжимая чемоданы и прижимая к себе детей. Среди них были семьи, пары, одиночки с рюкзаками и спортивными сумками, набитыми тем, что успели схватить. Патрули полиции перекрывали перекрёстки, направляя потоки людей к станциям. Комендантский час, объявленный указом Хранительницы, загнал всех остальных по домам. Улицы опустели, и только грузовики с военными номерами проезжали по мокрому асфальту, разбрызгивая лужи.

Литейные дворы и мануфактуры Детройта перешли на круглосуточный режим в первую же ночь после совещания. Плавильные печи не гасли; конвейеры, ещё неделю назад выпускавшие штучное артефактное вооружение и прецизионные компоненты на экспорт, перешли на массовый выпуск расходников: магоусиленные автоматы и боеприпасы, термобарические гранаты и корпуса снарядов. Рабочие в защитных очках и кожаных фартуках стояли у станков двенадцатичасовыми сменами, и горячий воздух от литейных форм плыл над заводскими кварталами густым жирным маревом. Детройт был оружейным Бастионом, и в этом заключалось его преимущество: он экипировал защитников прямо на месте, не дожидаясь поставок из-за океана.

Людей, в отличие от патронов, отштамповать заново было нельзя, и именно людей город потерял первыми.

Пригороды Детройта тянулись за городской стеной во все стороны, типичные для Нового Света одно- и двухэтажные районы, где люди десятилетиями жили в тени Бастиона, считая эту тень достаточной защитой. Призывы властей к эвакуации внутрь городских стен дошли до них вовремя. Вовремя же были разосланы предупреждения по магофонам и маговизорам. Полицейские оцепления выставили по периметру жилых кварталов, а за ними ждали грузовики с открытыми бортами.

Жители, тем не менее, медлили. Одни собирали вещи, перетаскивая из домов коробки с посудой и одеждой, которую невозможно было увезти и незачем было брать. Другие спорили с соседями о том, кто поедет первым. Третьи вовсе не поверили в серьёзность угрозы и остались дома. Бездушные застали их, метафорически выражаясь, со спущенными штанами.

Первая волна пришла на рассвете третьего дня. Полсотни Трухляков и десяток Стриг вынырнули из утреннего тумана, пропитанного затхлым запахом некроэнергии, и врезались в полицейское оцепление на Рю-дю-Кастор. Полицейские были вооружены неплохо: винтовки с магоусиленными патронами, дробовики, у старших офицеров имелись зачарованные амулеты. Этого хватило бы против стаи из пяти-шести тварей. Против полусотни, наваливших скопом, не хватило ничего. Трухляки лезли через баррикады, цепляясь за капоты машин мёртвыми пальцами, и валили людей массой. Стриги таранили машины оцепления, перемахивая через крыши полицейских фургонов, и били сверху, вонзая когти в шеи и плечи.

Оцепление продержалось четыре минуты, а потом рассыпалось.

Бездушные добрались до жилых кварталов, до тех самых людей, которые всё ещё паковали чемоданы и грузили коробки с непосильным нажитым добром. Больше сотни мирных жителей погибли в течение нескольких минут: мужчины, женщины, дети, не успевшие добежать до грузовиков. Через пятнадцать минут все они встали Трухляками, и мёртвые тела, ещё хранившие тепло, повернулись к живым, которые бежали к стенам, спотыкаясь и крича от страха.

Вскоре со стен ударили пулемёты. Снайперы гарнизона выбивали Стриг, целясь в черепа; автоматические турели, расставленные по зубцам, молотили очередями по колоннам Трухляков, расчищая дорогу бегущим. Ворота распахнули настежь. Люди вливались в них потоком, толкаясь и давя друг друга, а за их спинами по пригородным улицам катилась волна мертвецов. Последних впустили, когда твари были в полутора сотнях метров от стены.

Ворота захлопнулись с лязгом, от которого задрожал воздух.

* * *

Я узнал о случившемся, когда поднимался по лестнице резиденции Хранительницы, и Лавалле, перехвативший меня на площадке второго этажа, скороговоркой выложил цифры: сто двенадцать погибших мирных жителей, девять полицейских, четверо водителей эвакуационных грузовиков. Все обращены.

Ярость накрыла меня, как волна, и от неё перехватило горло. Холодная звенящая ярость на некомпетентность людей, которым доверили жизни тысяч, и которые не сумели организовать то, что мог бы организовать любой толковый десятник. Управлять городом и защищать его невозможно, когда линейное руководство отказывается думать, проявлять инициативу и брать на себя ответственность. Кто-то в полицейском управлении решил, что оцепление из дюжины человек с винтовками достаточно, чтобы прикрыть эвакуацию пригорода. Кто-то другой не додумался перекрыть подъездные дороги и организовать принудительную эвакуацию заранее, пока тварей ещё не было на