Вторая: Лайна сказала «перестали быть людьми». Я не спросил, что это значит, а она не уточнила. Но в её голосе, когда она произнесла эти слова, было что-то, от чего волоски на предплечьях встали дыбом: не страх, а отвращение. Глубокое, первобытное отвращение человека, который видел нечто, нарушающее базовые законы естества.

Мор, возможно, делал с людьми что-то помимо ДВС-синдрома. И это «что-то» было достаточно жутким, чтобы женщина, прошедшая три дня через лес с умирающим отцом, предпочла не говорить об этом вслух.

Я вернулся за баррикаду. Аскер уже ушёл, оставив вместо себя паренька с луком. Тарек ждал на прежнем месте — у крыльца моего дома, и по его лицу было видно, что он слышал всё.

— Ещё будут, — сказал он.

— Знаю.

— Лекарь, на скольких тебя хватит?

Я не ответил, потому что ответ был прост и страшен: на стольких, сколько склянок гирудина в нише за полкой — на две. Может, на три, если растянуть. На четверых, если Митту станет лучше и он обойдётся без повторной дозы.

Тарек не стал переспрашивать. Он умел молчать, когда молчание было красноречивее слов, и я ему за это благодарен.

— Иди спать, — сказал я.

— Лекарь…

— Тарек. Завтра мне понадобятся твои ноги, твои глаза и твой лук. Выспись, пока можно.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом встал, закинул лук за плечо и пошёл к своему углу у ворот. На третьем шаге обернулся.

— Лекарь, у нас с утра Горт приходит за указаниями. Мне его будить или сам?

— Сам разбужу. Спасибо.

Тарек кивнул и исчез за углом.

Я остался один. Ночь уже легла на деревню — плотная, влажная, с далёким уханьем совы и ближним стрёкотом сверчков за частоколом. Факелы беженцев догорели, и единственным светом оставалось тусклое свечение углей в чьём-то очаге, пробивающееся через дверную щель.

Обошёл дом, нашёл место у южной стены, где земля была мягкой и тёплой от дневного солнца, которое сюда добиралось в полдень. Сел, скрестив ноги, положил ладони на колени. Спина прямая, глаза закрыты.

Двадцать минут — больше себе позволить не мог, утром придут Горт и Тарек, утром нужно будет осмотреть старика, подростка, проверить Митта и Сэйлу, приготовить новые порции отвара и бульона, решить проблему с истощающимися запасами.

Левая ладонь опустилась на землю. Пальцы вдавились в мягкий грунт, нащупали корешок — тонкий, живой, пульсирующий слабым витальным ритмом. Контур замкнулся мгновенно, привычно, как замыкается электрическая цепь при нажатии кнопки.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за пять секунд, и я направил поток по привычному маршруту: вниз по рукам, через ладони, в землю, обратно через позвоночник, к сердцу, и снова вниз, по кругу.

Малый Круг. Фаза пятая. Привычный контур, отработанный до автоматизма.

Но сегодня я не собирался повторять привычное.

Сместил фокус — вместо равномерного распределения потока по обеим рукам, ассиметричная циркуляция, семьдесят процентов в левую, тридцать в правую. Левая рука на земле, правая на колене. Поток уходил в грунт через левую ладонь, проходил через корешок, через сеть, возвращался через позвоночник, но вместо того, чтобы равномерно разлиться по телу, я направлял основную массу в грудную клетку, к сердцу.

Рубец отозвался тупой болью — знакомой, как зубная, когда язык трогает больной зуб: ноет, но терпимо. Фиброзная ткань на стенке левого желудочка — мёртвая зона, которая не сокращалась и не проводила импульсы. Рядом с ней, по краям рубца, клетки-пограничники: ослабленные, но живые. Именно на них я нацеливал поток, как нацеливают струю воды на тлеющий уголь, не заливая, а питая.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Каналы в плечах раскрылись свободно, без вчерашнего сопротивления. Правый канал, который утром гудел от перенапряжения после витального зрения, работал ровно, и я отметил это как хороший знак: тело восстанавливалось быстрее, чем неделю назад.

На сороковой секунде оторвал левую ладонь от земли.

Поток не оборвался.

Водоворот в сплетении продолжал крутиться — медленнее, слабее, но крутился. Энергия, накопленная за сорок секунд контакта, циркулировала по замкнутому контуру: сплетение — грудь — руки — сплетение. Без внешней подпитки, на собственных ресурсах тела.

Я считал секунды.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Тридцать. Поток ослаб, но не прервался. Рубец на сердце пульсировал тёплой болью, и по её краям я ощущал нечто, чему не мог дать точного определения: покалывание, как от затёкшей конечности, когда кровь начинает возвращаться в онемевшие ткани. Пограничные клетки реагировали на поток, и каждый сеанс культивации оживлял их чуть больше, расширяя зону живой ткани на микроны.

Сорок секунд. Пятьдесят.

Минута.

Полторы.

Две.

Поток начал рваться, как нитка, которую тянут слишком сильно. Я мягко опустил ладонь на землю, замкнул контур, и внешняя подпитка хлынула в каналы, как вода в пересохший арык. Тело выпило её жадно, и водоворот набрал прежнюю силу за три секунды.

Две минуты сорок секунд автономной циркуляции. Прошлый рекорд был в две тридцать пять. Прирост пять секунд за двое суток, и при этом нагрузка на каналы выше из-за ассиметричного распределения.

Я продолжал сидеть, подключённый к земле, и позволял потоку течь свободно, восстанавливая то, что потратил за день. Витальное зрение, экстракция гирудина, эмоциональные всплески — всё это сжигало ресурсы, и тело просило о возмещении, как просит уставший мускул об отдыхе.

На двенадцатой минуте почувствовал жар в центре груди. Рубец на сердце отозвался последним всплеском покалывания и затих, словно мышца, которая наконец расслабилась после судороги.

На пятнадцатой минуте я разомкнул контур и открыл глаза.

Звёзды, мелкие и тусклые, видимые сквозь разрывы в кронах. Запах дыма, земли, сырого дерева. Стрёкот сверчков стих, и в наступившей тишине я услышал звук, который заставил меня замереть: кашель из-за южной стены — мокрый, захлёбывающийся, долгий, как будто человек пытался выплюнуть собственные лёгкие.

Я сидел и слушал, и не шевелился, потому что вставать было не к кому: ивовую кору для обезболивания передал через Дагона час назад, и больше ничего в моём арсенале не было. Старик умирал, и единственное, что я мог для него сделать — не мешать.

Кашель стих. Потом вернулся тише, слабее. Потом снова стих.

Тишина длилась минуту. Две. На третьей я услышал голос Лайны — тихий, без слёз, и она говорила что-то, чего я не разобрал, но по интонации понял: не просьба и не плач, а прощание. Спокойное, как слова, которые давно были подготовлены и ждали своего часа.

Я встал. Колени хрустнули, поясница отозвалась тупой болью, и я постоял секунду, пока тело вспомнило,