Когда трапеза сменилась чаем и изысканными сладостями, Анна, лукаво улыбаясь, обратилась ко мне:

— Граф, я осмелюсь попросить вас об одолжении. У нас до сих пор нет портрета Максимилиана. А я слышала, вы творите чудеса всего за полчаса? Не соблаговолите ли исполнить мою просьбу?

— Слушаюсь, ваше высочество.

— В гостиной рядом всё приготовлено, — кивнула она.

С лёгким внутренним вздохом я извинился, поднялся и, приблизившись к принцу, на целую минуту замер, впитывая каждую деталь его лица: линию скулы, постановку глаз, характерную складку губ. Затем удалился в соседнюю комнату. Там, набросав портрет быстрыми, уверенными линиями, пока образ был ярок в памяти, я вернулся. Молча подал рисунок самому Максимилиану.

Принц взял лист, и по мере того как он изучал изображение, его лицо выражало всё большее изумление. Наконец он поднял на меня взгляд:

— Ваше сиятельство, это… выше всяких похвал. Я имею честь считать себя знатоком живописи, но такой стремительности и такой точности ещё не встречал. Это дар.

— Пусть это будет подарком для вас, на память, — отвесил я лёгкий поклон.

— Боже мой, Макс, это же ты как живой! — восхищённо ахнула Анна.

— Граф, а меня вы почему обходите стороной? — с напускной, но искренней обидой в голосе вступил великий князь Михаил. — Его величество вы изобразили аж трижды. Нарисуйте и меня, только, пожалуйста, красками!

Я принял почтительный, но твёрдый тон.

— Ваше высочество, портреты его величества — не каприз, а необходимость для будущих парадных изображений. Что же до живописи маслом… — Я изобразил лёгкое сожаление. — Это великое искусство, коему я, увы, не обучен. Моё ремесло — иное. Так что вынужден отклонить вашу просьбу и просить прощения.

— Жаль, граф, — вздохнул Михаил.

— Мне кажется вы чрезмерно утруждаете графа, пользуясь его добротой. — Произнёс император. — Граф пройдёмте в гостиную. — В гостиной собрались император, Павел, Максимилиан и я.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал я подходя к мольберту. — Хочу хоть немного смягчить обиду великого князя Михаила.

Я стал быстро рисовать Михаила, юношу со взором горящим. Максимилиан стоящий рядом следил за моей работой. Император и Павел сидели и тихо говорили о законченном следствии дела Петрашевского и вынесения им смертельного приговора. Петрашевскому и четверым, активным членам его кружка.

— Браво, граф! Если бы не видел сам как вы творите, не поверил бы. Вы просто гениальный портретист, ваше сиятельство! — с искренним уважением произнёс Максимилиан. Я поклонился, принимая заслуженную похвалу.

— Ваше величество, будет ли мне позволено сказать о Петрашевцах? — спросил я слушая их разговор краем уха. Император кивнул. Отложив тряпицу, которой вытирал руки, подошёл к ним.

— Мне кажется, ваше величество, просто расстрелять — это не решит проблему, а только усугубит её.

Император с непониманием посмотрел на меня. — И какое наказание предлагаете вы, граф.

— Расстреляв Петрашевцев вы сделаете из него и его товарищей героев, которые принесли свои жизни на алтарь революции. Сотворите кумиров, а оно нужно нам? Я предлагаю расстрелять их, а потом помиловать и отправить на каторгу.

— То есть… как? Расстрелять и отправить на каторгу? — Император и Павел взирали на меня в полном недоумении. Максимилиан, пока еще плохо владевший русским, лишь вопросительно переводил взгляд с одного на другого, не понимая сути.

— Буквально. Все должно выглядеть совершенно серьезно.

Они молчали, все еще не постигая моей мысли.

Я позволил себе легкую улыбку.

— Ваше величество. Расстрел провести по всей форме: зачитать приговор, поставить к позорному столбу, дать залп… холостыми зарядами. А следом — огласить ваше высочайшее помилование, заменяющее казнь каторжными работами. Так вы явите милосердие монарха, а главное — мы сломим этих людей нравственно, надломим их дух. Согласитесь, после такого испытания немногие сохранят стойкость борца.

Мои слушатели словно выпали из времени, осмысливая сказанное. Они молча представляли себе эту сцену: ожидание смерти, залп, шок и последующее дарование жизни и каторгу. Молчание затянулось на добрых пять минут, и я с интересом наблюдал, как сменяются выражения на лицах императора и цесаревича.

— Пётр Алексеевич…., мне кажется, это запредельно жестоко и бесчеловечно, — не выдержал Павел.

— А по-вашему, ваше высочество, толкать страну и народ в пропасть кровавого хаоса, прикрываясь красивыми лозунгами, — это человечно? Разрушить Империю и утопить её в крови гражданской войны — вот предел мечтаний наших либералов, революционеров и прочих маргиналов. Так называемая западная цивилизация заражает умы нашего общества красивыми и утопическими идеями с одной, единственной целью: развалить Россию и превратить её в свою сырьевую колонию. Они боятся как огня нашего экономического возвышения. Поверьте, ваше высочество, в этом и заключается неприглядная правда об истинном отношении «цивилизованного» Запада к нам, «диким варварам», чьё предназначение, по их мнению, — быть лишь слугами и рабами. Об этом можно спорить до бесконечности, но суть от этого не меняется. Простой пример, ваше высочество. Все эти радетели за благо народа сидят и рассуждают сытые и довольные жизнью. Кто им мешает открыть школу для крестьянских детей, больницу, внедрять передовые аграрные технологии. Да то же картофель и прочая…. Нет, будут собираться и винить во всём самодержавие, будто с его устранением в стране наступит благоденствие. Дебилы, эти взбунтовавшиеся мужики поднимут их на вилы точь так же как и других дворян помещиков.

Решив не развивать спор, я замолчал с видом пророка, постигшего нечто, невыразимое словами. Павел смотрел на меня в смущении, Максимилиан — в полном недоумении, испугавшись не смысла, а самой моей экспрессивности. Лишь император наблюдал задумчиво, и на его непроницаемом лице нельзя было прочесть ни единой мысли.

В при виде наших лиц, в столовой повисла тягостная тишина. Женщины, мгновенно ощутив холодное напряжение, оборвали беседы на полуслове.

Дорогой домой Катерина встревоженно спросила:

— Пётр, что-то случилось?

— Похоже, мои суждения о политике пришлись не по вкусу императору, — ответил я, глядя в темное окно кареты.

Помолчав, я добавил, меняя тему:

— А твоё болевое воздействие, Катя, считаю несправедливым. Мне показалось, ты весьма наслаждалась вниманием принца.

— Ты ревнуешь? — в её голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Безумно. И по прибытии домой ты будешь самым жестоким образом наказана, — заявил я, притягивая её к себе.

После мимолетного сопротивления её губы ответили на мой поцелуй с такой страстью, что весь вечерний холод растаял в одно мгновение. Все слова, вся политика и все императоры мира перестали иметь значение.

Глава 33

Моисея Гаврилова временно разместили в отдельном здании технического назначения. Камера его была аскетична: кровать, стол, стул, небольшое окно. Утром и вечером конвой выводил арестанта в уборную и на краткую прогулку.

Его переодели, а Долгов, по моей просьбе, без лишней огласки достал всё, о чём просил Моисей.

— Здравствуй, Моисей.

— Здравствуйте, ваше сиятельство.

— Ты всем доволен? Всё предоставили?

— Так точно, всё. Только бумагу качественную подобрать не удалось, — он довольно улыбнулся. — Но подделку распознает лишь специалист, да и то не всякий. Вот, извольте взглянуть.

Моисей продемонстрировал пятирублевку и десять франков.

— Учитывая, какой инструмент был под рукой… — Он показал мне набор стальных перьев собственного изготовления.

Я взял купюру. На первый, да и на второй взгляд — не отличить от настоящей.

— Будь у меня полный набор инструментов, станок для печати, да бумага с красками под стать — мои билеты вышли бы лучше казённых. С монетами сложнее — оборудование нужно иное, да и матрицу сделать не простое дело. А бумажные — и проще, и выгоднее.