— Вы щас дождетесь, что этот алкаш что-то с ней сделает! — не унимался яростный крикун с галерки. — Где охрана?!

Пострадавшая, открыв глаза, несколько секунд смотрела в потолок, а потом перевела взгляд на меня и тихо проговорила:

— Извините.

— Не за что вам извиняться, — ответил я и помог ей сесть, убедившись, что давление поднялось выше сотни.

Рядом уже стоял кто-то из технической группы с рацией, и я коротко объяснил ему, что скорая не нужна, что вазовагальный обморок — штука неприятная, но неопасная, и что женщине лучше просто посидеть минут пять и выпить воды. Техник кивнул и отошел.

Не обращая внимания на крики, я обратился к соседке Алевтины:

— Вода есть?

Она замотала головой, но какая-то сердобольная старушка-одуванчик с другого ряда тут же протянула початую бутылку со словами:

— Возьми, Сереженька.

— Спасибо, бабушка.

Я передал воду Алевтине. После нескольких глотков щеки у нее порозовели, и она посмотрела на меня снизу вверх, не взяв за руку, и прошептала:

— Спасибо вам. Вы уж не слушайте их, Сергей Николаевич.

— Не слушаю. — Я попробовал улыбнуться, но рассеченная губа тут же дала о себе знать, и я только дернул уголком рта.

Подруга, которая еще минуту назад стояла ни жива ни мертва, торопливо закивала.

— Спасибо, спасибо… — пробормотала она и обняла Алевтину за плечи.

Мужик, который орал, что я алкаш, и меня нужно убрать, наконец заткнулся и сел на место.

А я пошел к своему креслу, понимая, что одним обмороком и оказанной помощью репутацию не восстановишь. А потому, как шахматист, воспользовался этой паузой, а сам тем временем продумывал и взвешивал каждое слово, которое собирался сказать, потому что все, чему учил Караяннис, не сработает. Его советы говорить сухо и лаконично, делать паузы — все это годилось для суда и интервью, но, когда тебя час, а то и полтора полоскали перед всей страной, а потом еще и по морде дали в буквальном смысле этого слова, уже не поможет.

Когда я вернулся на свое место, в студии было тише, чем до рекламной паузы. Голицын с Милославской стояли у своего стола и наблюдали за мной с непроницаемыми лицами. Однако эмпатический модуль подсказал: сейчас оба в раздумьях. Пусть пока немного, но сценарий я им уже поломал, и теперь оба прикидывали, а не переиграть ли им уже запланированную историю, и именно об этом, судя по шевелящимся губам, они говорили с редактором программы по микрофону.

— Минута, — сказал голос из режиссерской.

Я положил использованную салфетку на подлокотник. Весь последний акт они говорили обо мне в третьем лице, будто меня не было в кресле.

Теперь я был.

— Тридцать секунд!

Подбежав, гримерша торопливо промокнула мне лоб спонжем и отступила. Красный огонек мигнул дважды и зажегся ровным светом. Чуть позже телезрители в этот момент досмотрят рекламу и увидят меня. Я успел сделать один дыхательный цикл 4-7-8, расслабил мышцы лица, надев маску безмятежности, и приготовился.

Пошел финальный отсчет: три… две… одна…

— Сергей Николаевич, — нейтрально заговорил Голицын, — до рекламной паузы в ваш адрес прозвучало много серьезных обвинений. Мы хотим дать вам возможность ответить на все по порядку.

Телеведущий кивнул оператору, и красный огонек на камере загорелся снова.

— Согласен с вами, Андрей Валерьевич, — начал я говорить медленно, но уверенно. — Много чего прозвучало в мой адрес, но отвечать я буду не по порядку поступления обвинений. Начну с того, что больнее всего. Так будет правильно.

Я посмотрел не в камеру, а в зал, нашел женщину в сиреневом, потом перевел взгляд на сердобольную бабулю, на Алевтину и начал рассказать им:

— Наташа была любовью всей моей жизни. Каждый, кто хотя бы раз по-настоящему любил, поймет. Вы просто показали ее фотографию и упомянули, что она трагически погибла вместе с моим нерожденным сыном. Только не сказали, как именно это было, а я расскажу, потому что вы подали эту историю так, словно она умерла из-за того, что я был алкоголиком. Так вот. Это ложь.

Милославская изящно изогнула бровь и ехидно спросила:

— Так расскажите нам, поделитесь, Сергей Николаевич, что же в вашем понимании не ложь! Просим!

Краем глаза заметив движение возле Алевтины, я увидел, как подалась вперед женщина в темно-зеленом шарфе. Рядом с ней сидел мужчина, скорее всего, муж, он положил руку ей на колено, но она этого, кажется, не заметила.

— Рассказываю, как было. Тому много свидетелей, которые подтвердят мои слова. Наташа была на третьем триместре. В тот день я отработал четырнадцатичасовую смену, приехал домой и лег спать. Не выпивши и не в запое, а просто после четырнадцати часов в операционной. Наташа накормила меня, мы поговорили, после чего я лег в кровать и уснул, а она еще осталась заниматься своими делами. Мы жили в однокомнатной квартире, и, видимо, чтобы не разбудить меня, она ушла на кухню, где работала на ноутбуке. А может, просто читала форумы молодых мам. Или смотрела сериал, я не знаю… — Мой голос сел.

— Алкаш! — крикнула какая-то женщина.

— Набухался и дрых, пока твоя беременная жена умирала! — подхватила другая где-то правее возмущенным фальшивым голосом.

Я чуть повернул голову в сторону крика, но не стал искать глазами кричавших, просто продолжил рассказывать Алевтине:

— В то время я не пил вообще. Я был молодым и подающим надежды хирургом с хорошими перспективами и беременной невестой, готовился стать отцом. Мне было не до выпивки…

Сказал это и не соврал, хотя сам достоверно знать не мог. Но все, кто знал Серегу до смерти Наташи, твердили, что он был замечательный — и человек, и мужчина, и врач. И сомневаться в этом оснований у меня не было. Ну не мог вырасти у таких родителей, как Николай Семенович и Вера Андреевна, дерьмовый сын. Да и вряд ли Наташа в противном случае посмотрела бы на Серегу.

— Пить я начал уже потом, после ее смерти, — продолжил я, — но сейчас не про это…

— А про что тогда? — перебив меня, выкрикнул какой-то лысый толстый мужик. — Опять будешь выкручиваться, Серега? — И заржал, щелкнув себя пальцем по горлу.

— Я про то, как именно умерла Наташа. И здесь, я думаю, мы вплотную приближаемся к теме недобросовестных врачей. Ну и к тому, как многое