— Я отправляюсь на войну, — глухо, но с железобетонной твердостью сказал он. В его словах не было ни просьбы об отставке, ни вопроса. Только жесткая, выкованная в крови констатация факта. — Там мне всё понятно. Там враг стоит с оружием в руках, смотрит тебе в глаза, а не спит в постели. А ты…

Касым сделал паузу, желваки на его лице нервно дернулись.

— … А ты воспитай себе и найди другого исполнителя для таких вот грязных дел. Мои руки для резни в спальнях больше не годятся.

В темном, заливаемом ливнем переулке повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, сквозь которую пробивался лишь шум дождя, треск пожираемого огнем дерева да далекий набат. Два волевых, смертельно опасных хищника скрестили взгляды. Это была безмолвная битва. Глаза Касыма, полные мрачной решимости, затаенной боли и скрытого вызова, буравили черные, мертвые, как вода в заброшенном колодце, глаза бывшего скомороха. Игнат оценивал, не сломался ли инструмент окончательно, не стал ли Касым угрозой, которую нужно устранить прямо здесь, в грязной луже. Касым ждал, напряженный как сжатая пружина, готовый ко всему.

Наконец, Игнат едва заметно прикрыл веки, гася искру конфликта. Инструмент не сломался. Просто затупился для тонкой работы в тенях.

— Да. Я понял тебя, — сухо уронил начальник тайной службы. Голос его звучал как шелест сухих листьев. — Можешь забирать всех своих людей. Прямо сегодня. И отправляйся на юг.

Игнат сделал шаг навстречу, стирая дистанцию, и заговорил тише, так, чтобы слова не улетели дальше их двоих:

— Если всё идет по плану, Командир готовится там к большим делам. Грядет настоящая буря. Помоги ему в этом. На полях сражений от тебя будет больше толку, чем здесь, в сомнениях. Да и находиться сейчас в Москве тебе действительно не стоит.

Игнат бросил короткий взгляд в сторону пылающей усадьбы. На его губах мелькнула тень циничной усмешки.

— Будет грандиозный скандал. Пепел еще не остынет, а столица уже захлебнется от шепотков. И я уверен, что государь почует неладное. Смерть всей верхушки Строгановых не спишут на одну лишь грозу. Он обязательно привлечет следственную комиссию, прикажет рыть землю носом, чтобы докопаться до истины, — казал Игнат.

Он снова посмотрел в глаза Касыму, и в его взгляде мелькнуло пугающее, абсолютное могущество человека, дергающего за нити империи.

— Но ты об этом не волнуйся. Езжай с чистым сердцем. В этой комиссии, как и в любой другой, будут сидеть наши люди. И если вдруг какая-то ретивая ищейка возьмет не тот след и свернет на опасную тропинку, поверь… у меня всегда найдутся рычаги, чтобы заставить следствие повернуть туда, куда нужно мне. Они найдут ровно то, что я позволю им найти.

Касым не проронил больше ни слова. Слова потеряли смысл в этом царстве пепла и лжи. Он лишь коротко, тяжело кивнул головой. В этом жесте было всё: прощание с Москвой, прощание с тенями тайной канцелярии и готовность смыть ночной позор кровью на настоящем фронте.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь. Черный силуэт убийцы, жаждущего искупления, быстро растворился в плотной пелене дождя, оставив Игната одного на фоне пылающего погребального костра, в котором догорала эпоха Строгановых.

Глава 15

Москва.

28 сентября 1685 года.

Черный, удушливый дым все еще струился над обугленными остовами бревен. Русский император Петр Алексеевич неподвижно стоял на пепелище сгоревшей дотла усадьбы Строгановых. Ветер трепал полы его камзола и бросал в лицо серый пепел, но юноша даже не моргал.

Его лицо, слишком рано утратившее детские черты, излучало не по годам холодный рассудок и видимое ледяное спокойствие. Но вот внутри… Там начинали собираться в небольшие завихрени, чтобы соединиться и явить свите императора настоящий ураган страстей. К молодому государю физически боялись подойти. Эта давящая, немая сцена продолжалась уже минут двадцать. Тишину нарушал лишь треск остывающих углей да шорох лопат вдалеке.

— Значит, говоришь, видели тут рядом Касима?

Голос императора прозвучал неожиданно, разрезав тишину, словно удар хлыста. Стоящие в нескольких шагах позади сановники вздрогнули от неожиданности.

— Так и есть, Ваше Величество, — склонив тяжелую голову, хмуро подтвердил Федор Юрьевич Ромодановский.

Петр Алексеевич медленно, до звонкого хруста в суставах, сжал кулаки. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но внутри государя прямо сейчас со звоном осыпалась целая вселенная. Его идеальный мир, тот самый, в котором еще оставалась надежда на честных верноподданных, что не воруют из казны, не режут друг другу глотки в подворотнях и не сбиваются в алчные боярские стаи, — рухнул окончательно.

Этот мир держался лишь на одной-единственной опоре. И эта опора сейчас находилась за тысячи верст отсюда, где-то далеко на юге, добывая кровью и потом славу русскому оружию. Верой в неподкупность и исключительную верность этого человека, молодой государь питался в своем стремлении верить, доверять.

— Что мне делать?..

Вопрос прозвучал вдруг так глухо, так обреченно и надломленно, что совершенно не вязался с привычным, крепким и властным голосом императора. В этом коротком шепоте на секунду проступил просто растерянный, преданный всеми мальчишка.

Двое ближайших вельмож — Матвеев и Ромодановский — бросили друг на друга быстрый, тревожный взгляд. В эту секунду они вдруг с кристальной ясностью осознали собственную уязвимость. Они сами оказались настолько повязаны общими делами с далеким полководцем, что если вырвать его из фундамента русской политики — рухнет всё. Обвалятся колоссальные проекты, которые ни в коем случае не должны были остановиться. А еще и только-только выстроилась шаткая, но пока еще удерживающаяся конструкция политической системы России.

На Стрельчина и его людей были завязаны были огромные, немыслимые деньги. Артамон Сергеевич Матвеев, который в последнее время действительно искренне, до бессонницы радел за казну Российской империи, мысленно сопоставил факты. Он был абсолютно уверен: только один Стрельчин своими немыслимыми схемами позволил насытить государственную казну более чем на тридцать процентов! И старый интриган даже не догадывался, насколько он ошибается в меньшую сторону.

— Схватить этого Касима, — юношеская обреченность испарилась из голоса Петра так же внезапно, как и появилась. Теперь это был голос абсолютного, жестокого монарха. — И четвертовать его тут же.

Матвеев в тени надвинутой шляпы, нелепо на нем смотревшейся треуголки, едва заметно, криво усмехнулся. Он, конечно, прекрасно знал, что у этого царственного волчонка уже прорезались зубы. Но чтобы так отчетливо блеснули смертоносные клыки? Впрочем, Петр Алексеевич уже неоднократно подписывал расстрельные указы, и кровавые казни давно стали привычным развлечением для московской толпы.

— Не отменять ничего! — жестко продолжил государь, глядя на дымящиеся угли. — Я хочу слушать товарищей Стрельчина. Убить Строгонова за день до того, как назначен отчет перед ликом моим людей Стрельчина по хозяйственным делам на землях, вверенных ему в управление.

Петр замолчал. Он даже не подумал сейчас о том, что использует прием, который ему показал Стрельчин. Император перед принятием особо важного решения, особенно касательно судьбы людей, быстро еще раз проматывал правильность его, чтобы не столько обдумать, как поймать эмоцию. Правильно ли это…

— Отписать ему немедленно на войну! Пусть оставляет все армейские дела на своего заместителя и тут же, загоняя лошадей, возвращается в Москву! — все же решился озвучить Петр Алексеевич.

Федор Юрьевич Ромодановский, которого после отъезда наставника Петра назначили исполняющим обязанности начальника Тайной канцелярии, тяжело переступил с ноги на ногу. Как и Матвеев, он поймал себя на поразительной мысли: ему было жаль Стрельчина. Оба прожженных боярина, а ныне министра, словно бы искренне прикипели душой к этому, по сути-то, еще мальчишке. Ведь грозному Стрельчину было от роду двадцать пять лет, а то и меньше.