Тут же, прямо на земле, сидели старухи, разложив перед собой пучки зелени, корявые коренья и связки сушёных грибов. Рядом с ними, не обращая внимания на воровато озирающихся мальчишек, дремали мужики с лукошками, где копошились куры. В дальнем углу мычал привязанный к столбу тощий бычок, вокруг которого уже шёл неспешный торг. Воздух дрожал от гула сотен голосов, скрипа телег, блеяния, мычания и звона медяков.

Не имея ни малейшего понятия о местных ценах, я смешался с толпой и начал медленно бродить, внимательно разглядывая товары и прислушиваясь к разговорам. Здесь было всё: от тухлой рыбы и червивых овощей до вполне сносного зерна, кусков мяса, грубых тканей, глиняной посуды и простейших инструментов.

Затем начал аккуратно прицениваться, спрашивая цену то на мешок муки, то на крупу, то на кусок мяса. Цены были разными, но укладывались в мой скромный бюджет. Следом начал покупать самое необходимое: небольшой мешок грубой муки, ещё один — с ячневой крупой, глиняную банку с животным жиром, являвшимся аналогом масла, пару окороков копчёного мяса подешевле и, к своему удивлению и радости, сверток с солью — она была крупной, серой, с примесями, но это соль! И стоила не космических денег, как я себе представлял, а вполне приемлемо — горсть медяков за пригоршню.

Закупившись продовольствием, принялся за поиск ингредиентов для лавки. Начал обходить ряды, где торговали травами, кореньями, сушёными грибами и прочей «аптечной» всячиной. Нашёл лавку, где в плетёных корзинах лежали разнообразные растения: что-то вроде ромашки, зверобоя и коры дуба.

Подошёл к продавцу — тощему, жуликоватому мужчине с острым носом.

— Почём вот эти? — спросил, указав на связки с горькой полынью, которая, согласно системе, обладала противоглистными свойствами.

Мужик окинул меня оценивающим взглядом, и, только открыв рот для ответа, его глаза сузились, а лицо, мгновение назад нейтральное, исказилось гримасой отвращения.

— Убирайся отсюда, убийца! — прошипел он, махнув рукой, будто отгоняя падаль. — Я не собираюсь тебе ничего продавать!

Волна разочарования прокатилась по спине. Неужели снова⁈ Я попробовал ещё раз, у другого торговца — старухи с ворохом сушёных кореньев, но её реакция была той же, только грубее:

— Пошёл вон! Слышала я про тебя!

Я обошёл всех. Каждый, кто торговал хоть чем-то, что могло быть связано с лечением, либо узнавал меня сам, либо сосед по ряду шептал ему на ухо. Репутация предыдущего хозяина тела висела на мне тяжёлым, ядовитым плащом, и сбросить его было не так просто.

Потратив ещё час на безуспешные попытки, отступил к краю площади, прислонившись к грязной стене какого-то сарая. Беспомощность и злость сдавили горло. Я стоял, глядя в землю, и не видел выхода, но сдаваться нельзя!

Стиснув зубы, снова нырнул в людской водоворот, но теперь уже не целенаправленно, а почти бесцельно, просто двигаясь сквозь толпу, чтобы не стоять на месте. Прошмыгнул мимо ряда с железным ломом, обогнал шумный торг вокруг бычка, свернул в узкий проход между двумя покосившимися ларьками.

И тут мой взгляд зацепился за крохотную, жалкую на вид точку. У самого выхода с площади, в тени, на разостланной по земле рваной ткани сидел древний старик. Перед ним лежало три жидких пучка сена, да парочка таких же тощих веников из какой-то болотной травы. Деда будто не замечали — поток людей обтекал его, не останавливаясь.

Отчаяние толкнуло меня вперёд. Я подошёл и присел перед ним на корточки, от чего старик поднял голову. Его лицо было похоже на высохшую кору старого дуба, испещрённую глубокими морщинами, но глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели ясно и внимательно. Он молча разглядывал меня несколько секунд, а потом в уголках его рта заплясали тонкие морщинки, и он улыбнулся беззубым ртом.

— Эйден, — неожиданно произнёс он. — Давненько не виделись, парень. Как дела?

— Все хорошо, — ответил я, понятия не имея, кто такой этот старик.

— Что-то нужно или так, гуляешь? — поинтересовался дед, поправляя один из пучков сена.

— Ингредиенты для лавки ищу, — с трудом выдавил я. — Лекарства почти кончились.

Глаза старика будто просияли изнутри. Он с одобрением покачал головой.

— Взялся, значит, за ум. А ведь я в тебя верил! Не мог сын таких мастеров, как твои покойные родители, окончательно пропасть. Кровь взяла своё!

Родители… Я отчаянно хотел расспросить о них старика, но вовремя прикусил язык, ведь вопросы выдали бы моё неведение.

— Сена возьмёшь? — переменил тему дед, похлопывая по тощему пучку. — Для подстилок зверюшкам самое то.

— Возьму, почему бы и нет, — сказал я, доставая медяки. Покупка и в самом деле была полезной.

Пока перевязывал сено бечёвкой покрепче, он между делом заговорил снова, понизив голос так, что его едва было слышно под гам рынка:

— А к тебе, часом, не заходил трактирщик Борк, хозяин «Кабана»?

— Нет, — осторожно ответил я.

— Так и думал, — вздохнул старик, передавая мне свёрток. — Жаль мужика. Зверь у него серьёзно заболел. Я слышал, что он уже на грани, и никто браться не хочет, оттого он и ходит, как туча грозовая, озлобился совсем. Думает, все вы, лекари зверей, шарлатаны да на руки нечисты.

Он посмотрел на меня ясным, все понимающим взглядом.

— Ты уж помоги ему, если сможешь. Сердце у него болит, да и жалко зверюшку.

Я взял сено, положил в сумку и сунул деду в руку несколько медяков.

— Постараюсь. И спасибо вам.

— Да не за что, парень, — махнул он рукой. — Иди с миром.

Я побрёл обратно, неся за спиной небогатую поклажу. Слова старого деда эхом отдавались в ушах. Мозг начал прокручивать возможные варианты. Что могло довести зверя до такого состояния, раз даже городские лекари опускали руки? Хроническая неизлечимая болезнь? Последствия тяжёлой травмы с осложнениями? А если его и не лечили вовсе из-за банального незнания или страха? Каждая из этих причин рисовала безрадостную картину долгих страданий и питомца, и его хозяина. Внезапно трактирщик предстал передо мной в новом свете: не просто грубым скрягой, а человеком, наблюдающим медленное угасание того, кто, наверное, был для него больше, чем просто зверем. Его ярость, вспышка в таверне — все это не злоба, а отчаяние, вывернутое наизнанку. Боль, которая ищет виноватого на стороне, потому что признать своё бессилие ещё невыносимее.

Вздохнул, сжимая ручку сумки. Ситуация