— То есть, мы ща в корчму? — я саркастически приподнял бровь.

— Не-а, — понуро вздохнул Гынек. — Потом-то я с этим здоровым лбом стукнулся…

— Понятно, — хмыкнул я, — получается рожу тебе, за так разбили.

— Ни чё, я-то в следующий-то раз с ним поквитаюсь!

Речь шла о подпольных кулачных боях… Хотя конечно же, такого слова как «подпольный» тут ещё не знали. Просто, подальше от города, за речкой, так чтоб со стен не видно, была вытоптанная полянка. На ней и сходились любители помахать кулаками из города и близлежащих деревушек. Для Гынека это был способ подзаработать — участники делали ставки, и победитель забирал всё. Но, понятное дело, победителем нужно было сначала стать.

И вот вчера мой друг вернулся, не солоно хлебавши.

— Мы идём? — спросил ещё один мой кореш с детства — Джезек.

В отличие от невысокого, крепко-сбитого, подвижного и «резкого как понос» Гынека, Джезек был высокий, немного уваленистый, но самый мощный из нашей троицы.

— Ребята… — долетел до нас слабый голос.

Чуть поодаль, на такой же, как у всех охапке соломы лежал старик. Точнее — это сейчас он выглядел стариком, а на деле ему было всего лет сорок с хвостиком. Когда-то он работал на шахте с моим отцом, а сейчас, видимо с голодухи, совсем ослаб, и целыми днями не вставал с места.

— Ребята, принесите хлебушка…

— Пойдём с нами,… — пожал плечами Джезек, — может и тебе какая работёнка сыщется. Или подаст кто.

— Я б с радостью, — слабо выдохнул «старик». — Да, вовсе ноги не ходят… Ослабел я, ребята…

— Лан, — махнул рукой Гынек, — если сами-то что добудем, поделимся. Земляки всё ж… Готов?

Это он уже мне.

А что мне готовиться? Как говаривала моя бабушка: «Нищему собраться, только подпоясаться». А у меня даже пояса нет. Штаны и рубаха из грубой холстины. Сверху ко́тта — похоже на рубаху, только пошире и из грубого сукна — местный вариант верхней одежды для простолюдья. На башке койф — тряпка в виде чепчика с двумя завязками. Грязная и засаленная, но с непокрытой головой тут ходить западло. Простоволосые это уже самое днище, так что хочешь — не хочешь, а голову покрой. Нет приличной шапки? Так, хоть, таким вот «чепцом».

И башмаки. Вернее — обувь. Два куска кожи, сшитые грубой нитью швами внутрь, да кожаные завязочки, чтоб эта конструкция на ноге удержалась. Если бы не холщовые обмотки и солома вместо стельки — ходить было бы невозможно — это считай кожаный носок, что защищал обмотку от грязи. Никаких тебе каблуков, никаких супинаторов…

— Готов, — хмыкнул я и направился к приставной лестнице, из плохо оструганных жердин, ведущий в «большой мир» из нашего обиталища.

Джезек, проходя мимо ещё одного земляка, пнут того по рёбрам.

— Эй, Пи́вчик! Вставай, хорош дрыхнуть. Пойдём, мож работой разживёмся.

Пивчик был парнягой на год меня старше, сыном мясника. Отца за любовь к пенному и прозвали Пи́вец. Причём прозвище так к нему приклеилось, что перешло «по наследству» к сыну, разве что сына звали Пивец-меньшой, или просто — Пи́вчик.

К семнадцати годам Пивчик вырос весьма крупным детиной, что не удивительно, зная чем занимался его отец. И отрастил немалый животик. Правда за прошедший месяц от живота не осталось ничего, да и в остальном Пивчик изрядно отощал и осунулся.

Теперь его звали без всякой приставки — хозяйство отца, как источник зловония, располагалось за городскими стенами Скальборга, так что про судьбу семьи можно и не спрашивать. Пивчику повезло в том, что когда всё произошло он относил в замок мясо.

— Вставай, пошли с нами! — повторил Джезек, который старался помогать землякам как мог. Это он научил земляков строить хоть такие примитивные навесы. Он же приносил хворост, чтобы погреться у костра. А, если удавалось выпросить милостыни — нет-нет, да и варил на всех похлёбку, в которую, помимо овощных очисток, добавлял муки, для «навару».

Я дожидаться не стал и, по раскачивающейся даже под моим ничтожным весом лестнице, вылез из рва.

Нас, беженцев из Скальборга, разместили в сухом рву, чтоб «достопочтенным горожанам» глаза не мозолили. Ров был довольно широкий — метров семь-восемь, но короткий, не больше двадцати, отделял Радеборгский замок — эдакий аппендикс, стоящий на высоком утёсе над рекой, от остального города. Я временами горько шутил, что если надо будет кому «кинуть координаты», то объяснение выйдет простым: «Как войдёшь в нижние ворота, почти сразу, по правую руку будет мост в замок. Только тебе не туда, тебе — в ров, через который мост перекинут…»

Но земляки не жаловались — ров был внутри городских стен, примыкавших к замку, что давало защиту и от зверья — по слухам из леса выходили волки, и от «лихих людей». Хотя, что брать с таких как мы голодранцев, я не представлял.

Сначала, конечно, как пришли в Радеборг, нас встретили по-христиански. Накормили, даже одеждой, кто мог, поделился. Мне, к примеру, так обувка досталась, а то бы до сих пор босиком шлёпал. Но время шло, у горожан и своих забот хватало. Долго будешь кормить незнакомых тебе людей, когда у самого «семеро по лавкам»?

Не успел я подняться наверх, как меня настиг стук копыт по доскам, и окрики: «В сторону, чернь!». Пришлось отскакивать, рискуя свалиться с десятиметровой высоты назад, но уже безо всякой лестницы.

По мосту из замка пронеслись галопом двое верховых — гладко выбритые рожи лоснятся, под стать коням. Оба в подогнанных по фигуре, расшитых гербами тёмно-синих пурпуэнах — что-то типа верхнего камзола с обилием пуговиц. Оба — в обтягивающих цветных шоссах — скорее чулки чем штаны, но здесь это круто. На головах верховых — щегольские расшитые шапочки из чёрного бархата, с пёрышками. На ногах — мягкие полусапожки. Конечно же оба с саблями.

Дружинники пана Радомира куда-то по делам помчались, распугивая горожан. Это мы, простые жители разграбленного города теперь в яме ютимся. Самого пана Радомира, с семьёй, с домочадцами, слугами и дружиной, «приютил» в замке пан Яромир владетель Радеборга. Как говаривали — выделил целое крыло донжона и одну из башен. Сомневаюсь, чтоб они там голодали…

Путь на площадь от места нашего обитания предстоял не далёкий — всего-то чуть подняться по улице, что шла от городских ворот, да завернуть влево.

Там, каждое утро собирались не только беженцы из Скальборга,