— Никто, — Альберт тяжело уронил это короткое слово в тишину комнаты, и оно прозвучало как окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. — Абсолютно никто не хочет брать мальчика с такой испорченной родословной, с таким тяжелым бэкграундом и, будем честны, с такой пугающей наследственностью. Они до дрожи боятся, Роберт, боятся безумия Гонтов, боятся их репутации темных магов, боятся непредсказуемых политических последствий возможных терок с Визенгамотом. И, что самое печальное, они до смерти боятся неконтролируемой детской магии, о которой я был вынужден упомянуть, и связи с Морфином. Проще не знать, проще трусливо отвернуться, проще сделать вид, что этого ребенка вовсе не существует, чем добровольно пустить в свой безопасный дом бомбу замедленного действия.

Постепенно, из обрывков фраз и недосказанностей, перед моим мысленным взором складывалась полная, удручающая картина нашего поражения: у Тома Реддла действительно есть родня, причем немалая, но никто, абсолютно никто из них не подходит на роль опекуна. Мы оказались в глухом тупике, и этот тупик был не просто концом дороги, а началом чего-то нового, пугающего и неизбежного, что нам предстояло осознать и принять прямо сейчас, сидя за этим столом. Альберт и Роберт словно принесли с собой незримую, но страшную карту, в центре которой находился одинокий ребенок, а вокруг него сжимались кольца из капканов, в каждом из которых таилась смертельная опасность.

Альберт потянулся к стоящему на самом краю стола графину, и его рука, обычно твердая, как старое мореное дерево, едва заметно дрогнула, когда тонкое хрустальное горлышко тихо звякнуло о край стакана. Он не стал пить сразу, а лишь задумчиво покачал воду, наблюдая за причудливой игрой света в гранях, словно пытаясь разглядеть там иное, более светлое будущее, чем то, которое он принес нам сегодня на своих согбенных плечах. Я молчал, чувствуя, как внутри разрастается липкое, холодное ощущение полной безысходности, потому что понимал: дед не просто устал физически, он пришел к логическому выводу, который пугал его самого своей безжалостной, математической точностью.

— Мы словно пытаемся решить уравнение, где все переменные равны нулю, — наконец произнес он, и его голос зазвучал суше, чем треск поленьев в печи. — Я составил условную карту, Роберт. В центре — мальчик. Вокруг — линии-лучи тех, кто теоретически мог бы стать его семьей. И каждый из этих лучей — это тупик.

Отец медленно поднял тяжелый, налитый усталостью взгляд, в котором, однако, все еще читалось упрямое нежелание принимать поражение, но уже сквозила готовность выслушать самый суровый приговор.

— Неужели совсем никого? — глухо спросил он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Совсем никого. Реддлы? Их мы с вами отбросили практически сразу. — Альберт горько усмехнулся, и эта усмешка перекосила его лицо, сделав похожим на одну из тех пугающих горгулий, что украшают крыши Хогвартса. — О, юридически это самый чистый вариант. Кровный отец, деньги, положение в обществе. Но подумай, Роберт, подумай как человек, знающий людей, а не законы. Что будет, когда в богатом, чопорном доме сквайра появится незаконнорожденный сын, чья мать умерла в нищете, а сам он начинает творить вещи, не поддающиеся объяснению?

Я невольно представил себе эту жуткую картину: испуганные слуги, шепчущиеся по темным углам, холодное, брезгливое отторжение мачехи, и нарастающая, глухая ненависть отца к «уродцу», который позорит его доброе имя своим существованием. В голове сама собой всплыла пугающая историческая параллель, от которой меня бросило в холод. Это же Дурсли. Реддлы станут первыми, «прото-Дурслями» этого мира, только еще более жестокими, потому что у Дурслей был хотя бы страх перед Дамблдором, а у Реддлов будет только спесь и деньги.

Гарри Поттер выжил в чулане под лестницей благодаря любви матери и врожденной доброте. Том Реддл в таком же «чулане», только обитом бархатом, превратится в монстра гораздо быстрее. Это будет не дом, а инкубатор для Темного Лорда, возможно еще хуже приютского.

— Это будет второй Азкабан, только с бархатными шторами и фарфором, — тихо, но отчетливо проговорил я, выныривая из своих мыслей. Взрослые вздрогнули, словно на мгновение забыв, что я тоже нахожусь здесь. — Они превратят его жизнь в ад, станут его личными тюремщиками. Они возненавидят его за то, кто он есть. А когда магия проявится еще сильнее…

— Именно, Руби, ты зришь в корень, — кивнул Альберт, и в его взгляде мелькнуло уважение к моей проницательности. — Магия уже проявляется, и она, судя по отчетам, агрессивна. Но есть и другая проблема, куда более осязаемая и страшная. Морфин.

При упоминании этого проклятого имени отец нервно дернулся, словно от внезапной зубной боли. Видимо, он опять представил увиденного собственными глазами последнего Гонта.

— Реддлы и Гонты живут в одной деревне, их разделяет лишь узкая полоска леса, — продолжил старик, начав загибать длинный, узловатый палец, перечисляя аргументы. — Рано или поздно Морфин узнает о существовании мальчика. Или, что еще хуже, сами маглы, не понимая, с чем играют, приведут мальчика к его «родственничку». Морфин безумен, он фанатик чистоты крови. Возможно, он всё же владеет темной магией, а если и нет, то маглам хватит и простого Секо с Бомбардой или вообще натравленных на них змей. Морфин люто ненавидит простецов, и он искренне считает Реддла-сквайра вором, укравшим его сестру Меропу. Если Том окажется в доме Реддлов, в Литтл Хэнглтоне, это закончится кровавой бойней. Морфин просто придет ночью и перебьет их всех, и никакое магловское оружие, никакие ружья или полиция их не спасут. Это верная смерть и для Тома, и для его горе-отца.

Тишина, повисшая в комнате после этих слов, была тяжелой, гнетущей, как могильная плита. Первый вариант, казавшийся таким логичным на бумаге, рассыпался в прах, оставив после себя лишь отчетливый привкус крови и пепла.

— Хорошо, с Реддлами все ясно, это тупик, — голос отца стал жестче, в нем прорезались те командные нотки, которыми он обычно отдавал приказы егерям в лесу. — А что с Сомерсетами? С твоими аристократами-сквибами? Ты же сам говорил: они знают о нашем мире, у них есть огромные ресурсы, блестящее образование, статус. Это не деревенские сквайры, это настоящая элита, которая могла бы дать мальчику все.

Альберт медленно, с сожалением покачал головой, и в этом жесте было столько боли, что мне стало не по себе. Он явно возлагал на