С этими словами паук развернулся и направился к тому месту, где еще днем был котлован, а теперь лежала груда камней, которые взрывом выкинуло из-под земли. Возле них уже суетились преподаватели. Они начали восстанавливать архив.

Наступила тишина, нарушаемая лишь отдалёнными возгласами профессоров и шелестом магии, складывающей камни. Мы остались одни — я и моя странная, непутёвая, но в этот момент бесконечно верная команда.

— Ну что, — выдохнул Звенигородский, положив мне руку на плечо, — Ещё один день, ещё одно сумасшествие. Как ты это делаешь, Оболенский?

— Талант, — усмехнулся я, чувствуя, как адреналин понемногу отступает. — Непризнанный гений разрушений.

Внешне мое состояние казалось вполне спокойным, но на самом деле внутри я изнывал от нетерпения. Хотелось как можно быстрее поговорить с Алиусом.

Следующие два дня прошли в напряжённом ожидании. Архив, благодаря титаническим усилиям профессуры, был восстановлен с поразительной скоростью. Искаженное заклятие Разумовского действительно выкинуло все части старого здания на поверхность. Баратов, верный своему слову, снова назначил Алиуса хранителем.

А я тем временем чувствовал нарастающее давление. Исходило оно не от Баратова и не от учёбы. Источником был портрет Морены. Мне казалось (или это не казалось?), что выражение лица тётушки стало ещё более недовольным, чем обычно. Её ледяной взгляд следил за мной с удвоенной интенсивностью, а в уголках губ залегла напряженная складка. Она знала что-то. Чёрт побери, она всегда что-то знает!

Наконец, на третью ночь, когда Звенигородский, измождённый учёбой и впечатлениями, заснул мёртвым сном, мое терпение закончилось. Мне нужно было поговорить с Алиусом. Тихо, как тень, я выбрался из комнаты и направился к архивy.

Восстановленное здание пахло свежей штукатуркой и почему-то фиалками. Дверь была не заперта. Я вошел внутрь. Полки стояли ровными рядами, книги и коробки с артефактами, чудом уцелевшими в том взрыве, были на своих местах, а вот заклятие от воров и горы золота пока что отсутствовали.

— Я знал, что ты придёшь, — раздался из темноты знакомый скрипучий голос.

Алиус сидел — или скорее, возвышался — в центре главного зала, среди стеллажей. Его рубиновые глаза мерцали в полумраке.

— Ты солгал Баратову, — начал я. — Зачем?

— Потому что захотел, — паук пошевелил хелицерами. — Мне… мне пока выгодно, чтобы ты оставался здесь, в Десятом мире. Ты — моя единственная связь с Империей, как ни прискорбно это осознавать. К тому же, есть ощущение, что тебе весьма не помешает моя помощь.

— Говори яснее, — потребовал я, чувствуя, как Тьма внутри настороженно замирает.

— Перед тем, как рухнул архив, ты сказал, будто Темный Властелин умер, — произнёс Алиус, его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. — Так вот, юноша… Тёмный Властелин не может умереть своей смертью. Пока жив Источник Тьмы, жив и её Владыка. Это аксиома. Основной закон мироздания, который не в силах отменить даже твой отец.

Леденящая струйка холода поползла по моему позвоночнику.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, мальчик, что Казимир I Чернослав, твой деспотичный и до безумия хитрый отец, скорее всего, инсценировал свою смерть.

Я замер, пытаясь осмыслить услышанное. Инсценировал? Зачем? Чтобы наблюдать за моими унижениями со стороны? Чтобы испытать меня?

— Это… безумие, — выдохнул я, но даже для себя самого мои слова прозвучали неубедительно.

— Безумие? — Алиус фыркнул. — Для кого-то другого — возможно. Но для Казимира… Он всегда обладал… извращённым умом, как ты сам не раз мог убедиться. Ты не допускаешь, что твой отец, к примеру, устал от бремени власти, но при этом пожелал сохранить контроль. Или он захотел посмотреть, как его сын, наследник, которого он считал слабым и не готовым к правлению, барахтается в мире смертных. Он мог инсценировать смерть, чтобы выявить предателей, затаившихся в «Комитете по Унынию». Причин — десятки! Но факт остаётся фактом — Темный Властелин не мог просто так взять и умереть.

Мысли в моей голове путались, сталкивались лбами, как пьяные горгульи. Похороны… Погребальный костёр… Искры, уносившиеся в небо… Всё это было так реалистично! Но Алиус, старый, много повидавший паук-алхимик. Он родился в Империи, ему незачем врать на пустом месте. Знания этого порождения Бездны о природе Тьмы глубже, чем у кого-либо.

— Если он жив, — медленно проговорил я, — то где он?

— О-о-о, — прошипел Алиус, в его шипении слышалось злорадство. — Вот это уже правильный вопрос, юный Чернослав. Где он? Возможно, наблюдает за тобой со стороны, притаившись в Бездне. А возможно… Находится здесь, в мире смертных, скрывается под личиной кого-то другого. Кого-то очень незаметного и безобидного.

Глава 7

Слова Алиуса повисли в воздухе, густом и тяжёлом, как болотный туман. Казалось, само пространство архива сжалось, прислушиваясь к нашему разговору. Хотя чему там прислушиваться? Новым стеллажам и сложенным на них коробкам? Однако воздух буквально искрился от напряжения.

Я стоял, пытаясь впихнуть в сознание мысль, казавшуюся дикой, абсурдной, достойной разве что дешёвого романа из мира смертных. Сознание яростно сопротивлялось и ничего в себя впихивать не хотело. Особенно подобную чушь.

Отец не умер. Он инсценировал свою кончину…

Чем дольше я обдумывал эту бредятину, бестолково таращась на алхимика, который радостно вращал своими глазищами, тем сильнее сам в неё верил.

На самом деле, это было очень похоже на отца. На Казимира I. Он всегда отличался тягой к подобным выкрутасам. Извращённый, многоходовый сценарий. Спектакль, где я, его наследник, — актёр, даже не подозревающий, что занавес давно поднят, а режиссёр тихо хохочет за кулисами.

— Он наблюдает, — произнёс я вслух, медленно, словно пробуя слова на вкус. — Сидит где-то в тени и корчится от смеха, глядя, как его сын барахтается в теле забитого смертного, торгует зельями из собственной крови и выкручивается из дурацких дуэлей с местными выскочками.

— Вероятность данного сценария стремится к ста процентам, — проскрипел Алиус, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Для старого паука это, видимо, было лучшим развлечением за последние несколько столетий. — Твой батюшка всегда обожал… жёсткие педагогические приёмы. Характер его — дело известное. Впрочем, как и чувство юмора. Это у вас семейное.

Я сжал кулаки, чувствуя, как знакомый огонь ярости закипает где-то в глубине, в районе грудной клетки. Но на этот раз гнев был холодным, острым, словно отточенный клинок. Он не выплёскивался наружу, а концентрировался, превращаясь в отличную мотивацию.

Наконец-то в этой идиотской игре появился намёк на реальную интригу. Теперь я мог понять, зачем отцу понадобился вонючий диплом смертных. Вернее, теперь я знал, что дело было вовсе не в дипломе.

— Хорошо, — согласился я, и