— Чтобы спасти кого-то. Чтобы сделать мир лучше.

Саша посмотрел на меня серьёзно.

— Ты хочешь кого-то спасти, Никса?

— Может быть. Себя. Тебя. Всех.

— Тогда давай попробуем, — просто сказал он. — Вместе.

Я кивнул. Вместе — это хорошо. Вместе легче.

---

Русская словесность с Гротом оказалась неожиданно увлекательной. Яков Карлович Грот — филолог, профессор, человек, который знал о русском языке всё. Он пришёл ко мне в комнату после обеда, и мы устроились в креслах с книгами.

— Сегодня, ваше высочество, мы поговорим о Пушкине, — начал Грот. — Что вы думаете о нём?

Я чуть не рассмеялся. Что я думаю о Пушкине? Да я наизусть знаю половину его стихов, цитирую в разговорах, использую в диссертации. Но здесь, в 1859 году, Пушкин — это не школьная программа, а живая память. Он умер всего двадцать два года назад.

— Я думаю, Яков Карлович, что Пушкин — это наше всё, — ответил я. — Он создал русский литературный язык, он показал, что на русском можно писать так же красиво, как на французском или немецком. Он — гений.

Грот улыбнулся.

— Рад слышать это от вас, ваше высочество. Многие молодые люди сейчас увлекаются французскими романами и забывают родную словесность.

— Я не забываю, — сказал я. — Я вообще считаю, что каждый образованный человек должен знать свою культуру. Иначе какой он образованный?

— Совершенно верно. Тогда давайте читать.

Мы читали «Евгения Онегина». Я читал вслух, стараясь не слишком хорошо показывать знание текста — Никса, конечно, должен был учить это, но не настолько же. Грот комментировал, объяснял, вставлял исторические справки.

— Обратите внимание, ваше высочество, на образ Татьяны. Это идеал русской женщины для Пушкина. Верная, честная, глубоко чувствующая, но при этом с твёрдыми моральными принципами.

— Она отказывает Онегину, хотя любит его, — сказал я. — Потому что замужем. Потому что дала клятву.

— Именно. Для Пушкина это важно — честь, долг, верность слову.

— А для вас, Яков Карлович? Это важно?

Грот задумался.

— Для меня — да. Я старой закалки человек. Слово надо держать. Обещания выполнять. Иначе какой ты человек?

— Согласен, — кивнул я. — Только в жизни сложно. Иногда обещаешь одно, а приходится делать другое. Обстоятельства меняются.

— Обстоятельства — да. Но принципы — нет. Если принципы меняются от обстоятельств, значит, это не принципы, а приспособленчество.

Я посмотрел на него с уважением. Человек старой закалки, да. Но с чёткими моральными ориентирами. Таких сейчас мало. И в моём времени было мало. И здесь — тоже.

— Яков Карлович, — спросил я. — А вы учите меня не только языку, но и жизни?

Он улыбнулся.

— Я учу вас думать, ваше высочество. Всё остальное — приложение.

---

Вечером, когда дворец затих, мы с Ольгой устроились в моей комнате. Я достал бумагу, перья, чернила — писчие принадлежности здесь были чудовищно неудобными, но я привыкал. Хотя, кстати, надо "изобрести" стальное перо!

— Начнём с азбуки, — сказал