нынешнем уровне развития науки можно вычислить лишь с точностью до двух‑трёх сотен тысяч лет. Так что, возможно, башня с его лабораторией, где стоит машина времени, в момент его «приземления» окажется ледяным блоком, а он — посреди него! (Вряд ли нужно напоминать, что машина времени движется только в измерении «раньше‑позже», тогда как место, где она находится, остаётся неизменным.) Да и кто поручится ему, попадёт ли он вообще на сушу? Известно ли хотя бы приблизительно, как выглядели окрестности Ричмонда в юрскую эпоху? Быть может, там простирались морские просторы глубиной в четыреста метров. А может, центр действующего вулкана. И что лучше — утонуть, обуглиться или замёрзнуть — вопрос открытый. И наконец, резюмировал он, вся эта «паучья ерунда» вкупе с моей теорией его вообще не интересует.

Видя, что его не переубедить, я попытался направить его интерес хотя бы на первого человека. Это ведь дело максимум ста или двухсот тысяч лет. Ему нужно лишь с помощью своей машины прочесать местность с интервалами, скажем, в пять тысяч лет, пока он не наткнётся на следы человека. А это, согласитесь, вопрос, представляющий величайший интерес для каждого.

— Для каждого! — запальчиво воскликнул Путешественник во времени. — Но только не для меня! По-вашему, у меня есть охота возиться с косностью и самомнением ученых мужей? Если то, о чем я им поведаю, впишется в их нынешнюю систему, они с пренебрежительной ухмылкой заявят, что всегда это знали; если же не впишется — они с тем же спесивым высокомерием отвергнут это как «дилетантизм». Я же считаю дилетантизмом всю их теорию развития. Natura non facit saltus![14]

Вообще он питал непреодолимое отвращение ко всем «негарантированным временам», как он их называл. Даже Античность он отвергал.

— Мой аппарат, — пояснял он, — приняли бы за римскую военную машину и встретили бы градом стрел. Да и вообще нет ничего менее интересного, чем античная Британия. Те же индейцы, только чуть получше, вот и всё! Покорение этой страны было необъяснимой причудой Юлия Цезаря — почти такой же загадочной, как его отрицание суеверий, в итоге стоившее ему жизни. Но и английское средневековье мне даром не нужно: сплошные разбойничьи набеги рыцарей-грабителей! А во времена Реформации у нас всё выглядело еще гаже: одна лишь тупая и вульгарная религиозная грызня! Будь ты благочестивым католиком, преданным Папе, — тебя обезглавят как государственного изменника; будь ты честным протестантом, не желающим знать никаких обрядов, — тебя вздернут как осквернителя церкви; а будь ты строгим кальвинистом, отрицающим пресуществление хлеба, — тебя сожгут как еретика. Но и знаменитое «Просвещение» для меня недостаточно просвещено. Вспомните-ка, что сталось с Папеном[15] и его паровым ботом! И если бы мою машину времени точно так же разнесли в щепки — какая ужасная мысль! — мне пришлось бы проводить остаток дней в тяжелом грязном колпаке из конского волоса и в пропотевшем бархатном камзоле на проволочном каркасе; без вилки, без ночной рубашки, без уличных фонарей, ступая по полу, представляющему собой смесь сажи и пролитого пива, и я, привыкший путешествовать на машине времени, вынужден был бы отныне с черепашьей скоростью ездить в экипаже, каждые десять минут застревающем в грязи, или гнить в тёмном, душном трюме парусного судна, в вечной опасности сесть на мель, быть захваченным пиратами или по крайней мере — из-за вечного употребления солонины и сушёных овощей — заболеть цингой!

— Да, чёрт возьми! — нетерпеливо воскликнул я. — Так зачем же вы вообще хотите приводить свой аппарат в движение, если ни одна эпоха вам не подходит?

— Потому что я хочу попасть в 1840 год.

— О том, что тогда происходило, вы можете прочесть в любом старом номере «Таймс». Впрочем, насколько я помню, тогда ничего и не происходило.

— Напротив. В тот год Карлейль[16] прочитал свои шесть лекций о «героях, почитании героев и героическом в истории». Сколько раз я мечтал услышать этот теплый и суровый пророческий звук его голоса, этот певучий шотландский выговор, этот причудливо неровный и пламенный поток речи, что несется подобно лесному ручью через расселины и дебри! Поскольку тогда еще не было граммофона, мне придётся прибегнуть к машине времени.

Я был совершенно ошарашен. Стало быть, ради этого Путешественник во времени, с величайшими затратами ума, проницательности и мастерства, построил свою чудо-машину — лишь для того, чтобы внимать пылким тирадам этого эксцентричного сельского проповедника! Но тут же я невольно улыбнулся собственному беспокойству. Я знал: Путешественник во времени — слишком смелый и жадный до знаний исследователь, чтобы на этом остановиться. Просто не могло быть иначе: от этой малости он непременно перейдет к самым поразительным и полезным открытиям. В этом-то, впрочем, мне предстояло основательнейшим образом обмануться. То есть не в нем самом: мужества и жажды познания ему и впрямь было не занимать; я обманулся в его открытиях — они действительно оказались поразительными, но отнюдь не столь полезными.

Было уже поздно.

— Когда вы отправляетесь? — спросил я.

— Завтра ровно в десять часов утра.

— Тогда я буду ждать вас чуть позже десяти в вашей лаборатории, чтобы узнать, действительно ли мистер Карлайл говорил по‑шотландски настолько выразительно. И, может быть, вы сделаете несколько интересных записей. Впрочем, кажется, в ту пору уже существовали дагерротипы?

Я повернулся к двери.

— Нет, лучше не стоит, — остановил меня Путешественник во времени. — Не ждите меня в то время, что я указал.

— Но когда же ещё? — изумлённо спросил я.

— Да видите ли, — ответил он с некоторым смущением, — возможно, это лишь моя причуда, но мне не хотелось бы потом разгуливать в облике человека, постаревшего раньше срока.

— Как это понимать?

— Ну, вполне может статься, что в уютном Лондоне сороковых годов мне так понравится, что я останусь там на полгода, а то и дольше: на три, четыре года, на пять лет. И вот представьте: я возвращаюсь в ту же временную точку, и все мои ровесники, да и прочие знакомые, остались совершенно прежними, а я один состарился. У меня прибавилось седых волос, появилось несколько новых морщин, а главное — я состарился душой. Тогда между мной и окружающими вдруг возникнет какое-то странное, совершенно нелепое несоответствие. Другу юности мне вдруг пришлось бы говорить «юный друг», а тот бы думал про себя: «Надо же, а я сохранился куда лучше». Тот, кто был на пять лет младше меня, вдруг оказался бы младше на вдвое больший срок. Словом, я почувствую себя учеником, оставшимся на второй год. Но даже при гораздо меньших промежутках, хотя бы в