Я долго колебался, стоит ли отвечать на Ваше письмо, но в конце концов сказал себе, что Ваш живой интерес дает Вам право узнать всю правду. При этом я позволю себе заметить, что ценю любопытство не столь высоко, как Вы. Один из типичнейших примеров всемирной истории, например, нескромность Колумба, который так долго разведывал что-то в Атлантическом океане, пока не открыл Америку, обошёлся нам дорого. «Христианская наука», негритянский вопрос, никотиновое отравление, сифилис, экономика трестов — вот главные деликатесы, коими одарил нас сей континент, не считая самого американизма. Sapienti sat [Умному достаточно]. И картофель я не ем.

Но, если быть честным, не вышеуказанная причина стала для меня решающей. Главным мотивом послужила забота о моем друге, Путешественнике во времени. Я нахожу тактику мистера Уэллса в корне ошибочной. Чрезмерная резкость его отказа в самом деле способна пробудить подозрения. Ему, по крайней мере, не следовало пользоваться для этого услугами мисс Гамильтон, ибо, по мнению всех, кто её знает, эта рыжая особа — нахалка и «синий чулок» в придачу. Она воспользовалась случаем, чтобы вывалить кучу своих полузнаний, и решительно не угадала с тоном. Выпад против мистера Шоу был совершенно излишен: что он может поделать, если экономические обстоятельства принуждают его писать мелодрамы (вспомните Шекспира)? В таких обстоятельствах Вы совершенно правы, истолковывая молчание мистера Уэллса как скрытое признание некой вины Путешественника во времени. И дабы доказать, что Вы неправы, я открою Вам всё.

Ибо ни о какой вине здесь не может быть и речи. Скорее о неудаче. Или о рассеянности. В конце концов, нельзя же предусмотреть всё, надеюсь, Вы это понимаете. То есть: пока Вы ещё ничего не понимаете. Но дело было в сущности очень простым — настолько простым, насколько простой может быть правда.

Прилагаемый отчет имеет то преимущество, что почти целиком состоит из записей, сделанных по горячим следам каждого события. Это гарантирует почти совершенную степень как точности, так и полноты изложения. Там, где говорит Путешественник во времени, я старался передать его слова как можно ближе к тексту, и это мне в значительной мере удалось, так как я обладаю отменной памятью, а кроме того, как интервьюер, обучен многолетней тренировкой воспроизводить устную речь. Впрочем, у меня, естественно, нет ни таланта, ни честолюбия быть рассказчиком, но и Путешественник во времени, как Вы заметите, тоже неважный рассказчик: выдающиеся естествоиспытатели редко бывают таковыми. Ньютон, правда, как известно, написал объёмные богословские сочинения; но то мастерство повествования, что было явлено в них, вряд ли принесло бы ему мировую славу. Мне известны только два естествоиспытателя мирового уровня, бывших одновременно великими описателями: француз Бюффон и немецкий профессор Гельмгольц. Но и эти два исключения объяснимы: областью Бюффона было описательное естествознание, которое справедливо именуется естественной историей, и потому, если ею хотят овладеть по-настоящему, требует дара великолепного рассказчика; что же касается господина Гельмгольца, то его главной стезей была теория: ему, правда, мы обязаны несколькими восхитительными изобретениями, например, офтальмоскопом, но по главному своему призванию он был физиком-теоретиком, я бы даже сказал: — философом. Философ — описывает, исследователь же, тем более практик, констатирует. Но Путешественник во времени настолько чистый практик, что он исключительно практик: его интересует лишь применение, но никогда теория. И в естественной истории он разбирается примерно настолько, что я не уверен, сможет ли он отличить липу от дуба и относит ли он волков к роду собак или кошек.

Поскольку по скверному английскому языку обоих Ваших писем я должен заключить, что Вы не слишком владеете сею речью, я попросил перевести отчет свою супругу Лауру, урожденную Мюллер, которая сама является немкой. Разумеется, я исхожу из того, что Вы сохраните эти сведения в строжайшей тайне, так как они содержат отчасти компрометирующие материалы, и не станете показывать их посторонним или, Боже упаси, предавать гласности. Надеюсь, у Вас сложится впечатление, что я вовсе не дурак, коим мистеру Уэллсу угодно меня считать. Весь вечер я молчал вовсе не «по глупости» и не «многозначительно», а потому, что меня ни о чем не спрашивали. Мы, англичане, говорим лишь тогда, когда нас спрашивают. Вы спросили — вот ответ.

Энтони Трэнзик

Предуведомление

Краткое наставление для невежд и всезнаек

Прежде чем начнется отчет мистера Трэнзика, позволю себе вставить краткое замечание, которое, впрочем, для людей с нормальным интеллектом будет излишним. Оно адресовано лишь двум категориям людей: совершенным неучам и той породе умничающих ослов, что пытаются своим банальным скепсисом подточить любое знание — людям склада того самого месье Переса[4], взявшегося доказывать в толстенной книге, будто Наполеон никогда не существовал, а был лишь персонификацией Солнца, или же «бэконианцам», радикальное крыло коих утверждает, что не только Шекспир, но и Сервантес — лишь псевдонимы, под которыми писал Бэкон.

Ибо вплоть до самого последнего времени вновь и вновь возникали сомнения, действительно ли существует машина времени, более того — возможна ли она в принципе, сомнения, кои объясняются лишь с той завистливой недоброжелательностью, каковая во все времена выпадала на долю великих изобретателей, либо полным отсутствием познаний в физике. Тем более после появления теории относительности никто уже не должен бы осмеливаться на подобные возражения. Путешественник во времени, поясняя устройство своей машины, говорит примерно следующее: «Вам, конечно, известно, что „математическая“ линия — линия нулевой толщины — не обладает материальной сущностью. Это чистая абстракция. Точно так же и куб, обладающий лишь длиной, шириной и высотой, не может существовать в реальности. Большинство людей, правда, придерживается иного мнения. Но задумайтесь-ка на минуту: может ли существовать мгновенный куб? Я имею в виду: может ли иметь реальное существование куб, не обладающий никакой протяженностью во времени? Из этого следует, что любое материальное тело должно обладать протяженностью по четырём направлениям: оно должно иметь длину, ширину, высоту и — длительность. Итак, существует четыре измерения: три, называемые нами тремя плоскостями пространства, и четвёртое: время. Науке прекрасно известно, что время — лишь разновидность пространства. Взгляните, например, на совершенно обыденную научную диаграмму — на метеорологическую карту. Линия, по которой можно провести пальцем, показывает движение барометра. Вчера утром он стоял на одной отметке, ночью упал, сегодня утром снова