— Да оно да, а я выбрал, что выбрал. И, как я умру, мой призрак пойдет по обратной стороне времени. Верно же? Верно. И тогда я скажу каждому, кого встречу, каждому: «Не говорите при мне плохо о мастере Тройвине».

Я грустно улыбнулся ему, вернул очки и собрался попрощаться на ночь, когда он поймал мой взгляд:

— Умирающий имеет право на вопрос, а? Вроде бы право священное.

В его интонации, прямой и честной, мне послышался вызов. Я сразу понял, о чем он собирается спрашивать. Что ж, пусть его. Нам следовало поговорить. Об этом. Пора.

— Мне это право не нравится, но оно свято. Я готов.

— Он правда убил ее, а?

Нам следовало об этом поговорить. Нам следовало. И, вообще-то, нам следовало об этом поговорить с Рейхаром, но я не поднял этой темы, каждый раз трусливо радуясь тому, что мы говорим только о деле. Я не отвел глаз от умирающего.

— Официальная позиция следствия. Оно изучило найденные улики, выслушало нужные показания, мы оба ничего не помним, так что… Да, он действительно убил ее. Убил женщину, которую любил, которую любил я… Из ревности или от любви, кто знает?.. Мой брат, он…

— Да оно да, но почему он не здесь-то, а?

— Простите?

— Почему он не рядом с вами, ваш брат, почему он не штурмует Белую Тишину?

— Он осужден, — напомнил я мотористу конец истории, вслед за газетами со смаком обсосанную посетителями всех этих душных салонов и книжных клубов: двое знаменитых путешественников убили женщину, за чье сердце соперничали. Безумная страсть! Неизгладимый позор! Всё, как они любят. — Он на каторге. Не вернется. Никогда.

— Ну и искупил бы жизнью-то, а? Нашел бы Хрусталик с нами. Почему все-таки, а?

Потому что Хрустальное Око слишком ценен, чтобы его открыл преступник.

— Потому… — сказал я тихо, чувствуя, как мне становится противно от себя, но этот разговор пора заканчивать: каждый час сна на счету. — Потому что здесь каждый должен быть уверен в том, что другой член группы достоин доверия. А убийце доверять нельзя.

На этом, не давая мотористу поспорить, я пожелал ему добрых снов. Почувствовав мое настроение, Пугало сам закрыл шлем. Я зажег масляную лампу, повесил высоко на специально отведенный для этого крюк. Затем затащил сани внутрь склада. Следовало перебрать припасы, сформировать груз для саней.

Я закрыл глаза, пережидая приступ острых воспоминаний о том дне, когда оборвалась моя связь с братом. Связь от самого нашего рождения. Когда мы поняли, насколько обжитой мир опаснее дикого. Насколько мы чужие. Среди городов. Толпы.

Я помнил, как пришел в себя под дождем, потеряв из памяти события целой ночи. Руки испачканы в крови. Рубашка. Брюки. Позже мне сказали, что кровью был измазан и мой рот — я, видимо, пытался ее спасти, заставить ее дышать, но всякие усилия оказались бессмысленными.

Я поморщился, отгоняя от себя непрошеные мысли, и вернулся к грузу. Я никогда не был на склоне, куда мы движемся. Я не знаю, сможет ли там пройти Пугало. Есть немаленький шанс, что и груз, и самого пассажира мне придется тащить на себе. Насколько там тяжело дышится? Справлюсь ли я? Никто не знает. Только холод. Дорога.

Попытки вспомнить события из того дня проваливались одна за одной. Единственным результатом многочасовых усилий оставалась мигрень. Что бы я ни делал с собой, я не добился ничего. Я не мог даже обмануть себя. Оставалось верить следствию. Он виновен. Я — нет. И поэтому я свободен. И поэтому здесь.

Я поднялся на ноги и посмотрел на закрытые двери. Пугало присоединился к ликровым венам грузового отсека, планируя нагреть их, чтобы я провел эту ночь в тепле.

Зря.

Почему они его не взяли сюда? Он ведь физически во всем меня превосходил.

«…“Бурые Ключи” никогда не потребовали бы от вас ничего подобного. Поздравляю с назначением, мастер Тройвин…»

А может быть, потому что там отпечатался след от протектора, в том коридоре, ведущем к залу со всеми этими мужчинами и женщинами? След от протектора ботинок, след багрового цвета? Может, я появился в зале не первым, может, там прошел кто-то до меня? Я не спал почти четверо суток до собеседования перед высокими мастерами. Столько или больше, я не знаю. Я ничего не знал о смене дня и ночи, меня допрашивали. Допрашивали и били, конечно, куда же без этого. Я уже ни о чем не способен был думать, кроме свободы. Свободы и дороги. Белой Тишины. Воли.

Да нет, не было там никакой крови. Не было никаких следов. Я здесь потому, что ничего плохого не совершал, никого не убивал, я не прервал ни одной жизни зря.

Зря.

Зря мы возвращались в «Бурые Ключи». Зря искали там финансирование для будущих экспедиций. Нужно было просто остаться в снегах. Найти другой путь. Другое решение. Остаться.

Пугало прервал мои измышления, давно пошедшие на новый, бессмысленный и бессильный виток. Позвал к себе. Я сразу догадался, что внимания требует здоровье нашего пассажира. У него поднимался жар, на куртке следы обильной розовой пены, пошедшей ртом. Значит, времени у нас еще меньше. Нет, я не Рейхар, и ему никогда не понять, как именно я ценю каждую жизнь. Я не даю ей гнить, желая потешить собственное эго. Я даю жизни стать целой.

Глава 21

Лейнаарр

Четвертый день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

В ушах звенело, но я проснулась не от этого. Не от давящей духоты и нестерпимой боли, сжимающей голову железным обручем. Не от разноцветных точек, пляшущих на темнеющем в ночи снегу под руками. Руками. Не от холода. Было холодно, да, при этом одновременно — нестерпимо холодно и безумно душно, душно настолько, что я ползла по снегу на четвереньках, только чтобы дышать, и ледяной воздух врывался в легкие, выгоняя оттуда отвратительный запах псины и вместе с ним — последние крупицы тепла.

Я проснулась от лая собак.

Эти проклятые животные скулили и гавкали, тащили меня за воротник, чуть не волоком выгоняя из снежной пещеры. Их шум и мерзкое дыхание, с которым они тыкались мне в лицо, разрывали мне голову, я чувствовала, что меня вот-вот стошнит от их покрытой инеем шерсти, повизгиваний и лая.

А потом поняла, что моя одежда намокла.

Намокла, значит я неминуемо замерзну насмерть.

В ужасе я оглянулась на пещеру и увидела, что вся нижняя часть ее превратилась в небольшое ледяное болотце, намочившее всех, кто находился внутри.