Пока лаборатория не ожила, я оставалась в куртке, хотя расстегнула ее. Сняв шапку и шарф, повесила их у входа, затем подошла к столу господина Трайтлока и осторожно заняла его место. Предстояло разобрать бумаги и выбрать из них то, что мне пригодится для продолжения исследований.

Прежде чем сделать это, я отдала погибшему коллеге последнюю дань, немного помолчав, глядя свои на руки, положенные на прибранную столешницу. Я выждала столько, сколько мне показалось уместным, а затем потянулась за календарным графиком исследований — аккуратно наклеенными на картон заметками о проведенных работах и датах следующих шагов по ним. Взяв график, я случайно уронила записную книжку, неустойчиво пристроенную на гору там и здесь раскрытых и заложенных книг.

Та раскрылась, и я тут же ее захлопнула, залившись краской от осознания, что, в нарушение всех мыслимых этических норм, прочла несколько слов из личного дневника. Действуя импульсивно, словно поспешность послужит мне извинением, я положила находку в чистый конверт и запечатала личной сургучной печатью господина Трайтлока. Теперь ее мог сломать только распорядитель Центра кадрового администрирования.

Все еще думая о своем проступке, я углубилась в календарный график, стараясь понять, должна ли я немедленно чему-то уделить внимание. Я не знала, с чего мне начать. Первые дни после прибытия Сестры Восхода выдались до крайности суматошными, и я бесконечно устала от длительного, выматывающего перелета. Мы отложили разговор на сегодня — и вот оно настало, а мне не с кем поговорить.

Я вздрогнула от резкого звука. Это зазвучал завершивший обратный отсчет хронометр. Он так и остался в режиме пребывания на улице. Спешно выключив его, я отстегнула прибор о от пояса и положила на столешницу перед собой. Внимательно посмотрела на его блестящий латунный корпус. Затем, импульсивно потянувшись, снова его завела.

Сейчас, в теплом помещении, которое питает почти неистощимое сердце Сестры Восхода, я в безопасности, но, будь я снаружи, в группе господина Тройвина, в пешем переходе, этот звук означал бы, что я должна потратить одну из ампул «Пути в холод». Потратить часть чего-то невосполнимого, стать на один шаг ближе к неизбежной смерти.

О том, какой период действует присадка, нужно помнить. Всегда помнить. Я решила никогда не отключать хронометр, жить с ним.

Ведомая нахлынувшими чувствами, я встала и подошла к узкому, высоко расположенному окну. Его сделали здесь только ради бессолнечного дневного света, только ради того, чтобы поддерживать в исследователях присутствие духа в течение длительной изоляции.

Из него почти ничего нельзя рассмотреть, но я знала, что в глубине ледяных пустошей, раскинувшихся передо мной, есть что-то, что заставило моего коллегу продлить свое добровольное изгнание из мира еще на полтора года. Вчера это озарение мне казалось довольно простым, естественным, но уже сегодня я сомневалась в нем. Сомневалась даже в собственной способности пробыть здесь достаточно долго.

Это безумие, поразившее его, — откуда оно взялось? Мастер Рейхар прав? Дело в еде? Наша пища без исключения отравлена и каждый новый день я должна буду думать о незаметном яде внутри моего тела? О том, как он отнимет у меня разум? Это произойдет внезапно? Или я почувствую его жестокую поступь?

Я бросила испытывающий взгляд в сторону запечатанного конверта, но, даже если бы из записей очевидно явствовало, каким образом разум покидает отравленного, какие у недуга предвестники, полученные знания никогда не перевесят позора, каким бы я себя запятнала.

Я вернулась за стол и к бумагам. Структура льда на Белой Тишине неоднородна. Точнее, мы имели дело не с безликой массой затвердевшей жидкости, а с целой историей, рассказанной замерзшей водой. Анализируя ее состав, мы поймем, какая именно вода замерзала здесь, откуда она взялась, что в ней.

При закладке Хрустального Ока неукоснительно требовалось держать стерильными органические соединения. Из них мощности завода постепенно создали бы сырье для выработки топлива. В исходном составе нельзя было допустить и доли процента посторонних примесей, поэтому окрестности стройки на километры вокруг обрабатывались с воздуха составами, убивающими вероятные загрязнители. Остатки этих составов безусловно попадали в почву, оттуда — в воду.

Они способны сохраняться там сотнями лет. Именно по их наличию мы собирались сначала подтвердить гипотезу о том, что Белая Тишина когда-то принадлежала большой суше, а при стечении обстоятельств, на которое рассчитывали спонсоры экспедиции, — проложить по концентрации курс дальнейшего бурения льда там, где мы укажем.

Шурфы для получения ледяных кернов на определенных глубинах находились в нескольких точках, часть из них достигалась пешком, другие — с помощью големов. Многие из буровых установок работали автоматически, и у мастера Трайтлока наверняка имелся график их обхода для получения образцов.

Действительно, в ближайшем будущем, а именно завтра, мастер наметил визит к точке с координатами в получасе ходьбы отсюда. Развернув карту, я склонилась над ней, проверяя, успел ли мастер Трайтлок проложить маршрут и оставить какие-то особенные пометки, требующие обязательного присутствия кого-то из группы мастера Тройвина, или у меня есть возможность договориться о сопровождающем непосредственно с господином Тройром.

Специальные пометки имелись. Что-то написанное чрезвычайно мелко — мастер Трайтлок, очевидно, ожидал, что подобными указаниями со временем покроется вся известная нам карта Белой Тишины, и потому экстремально экономил место.

Потянувшись за лупой, я увидела очки, аккуратно оставленные на салфетке для ухода за линзами, и отвлеклась на то, чтобы найти для них футляр. Затем положила его на конверт с дневником. После конца рабочего времени я отнесу личные вещи в комнату мастера Трайтлока. А сейчас — порядок экспериментов. Посмотрев на отметку через увеличительное стекло, я прочла: «Идите одна. Не говорите никому».

Я выпрямилась, почувствовав, как напряжение буквально сдавило мне шею сзади. Мой разум сразу же подобрал несколько подходящих гипотез для объяснения этого указания, адресованного, безусловно, женщине, коллеге, но не успела обдумать ни одной: мои размышления прервал шум, разнесшийся по всей станции.

Влекомая не столько интересом, сколько желанием отстраниться от тревожащей меня карты, я вышла в коридор. Прямо мимо меня пронеслась, скользя по ровному полу когтистыми лапами, живая и совершенно органическая собака. От неожиданности я вскрикнула и прижалась к стене, что крайне развеселило механоида, стоявшего в конце коридора.

По голосу я безошибочно узнала Найлока и вскинула на него взгляд, испытав острый укол стыда и недовольства, граничащего с ненавистью.

— Что вы себе позволяете? Откуда вы взяли и как провезли сюда этих существ? — резко спросила я, быстро сокращая между нами расстояние.

— Привез в багаже, — рассмеялся