С каждым шагом я призывал и призывал Луну, пока наконец я зацепился за ее ускользающий край, обернулся и поднялся в воздух. В этот раз я не поднимался высоко, опасаясь нового болезненного падения. Мне удалось продержаться около получаса, когда хронометр указал мне на необходимость введения новой дозы присадки. Для этого требовалось обернуться механоидом, и, принимая весь риск, я решился это сделать, но в тот же момент перед моим взором простерлась уходящая вниз на несколько десятков метров каменная ступень.

Перекидываться на самом краю обрыва, откуда в отсутствие веревок и альпинистского снаряжения, не говоря уже о травмах, я не смогу спуститься, — по рискованности почти то же, что согласиться на немедленную смерть от затвердевания ликры. Я выбрал остаться в птичьем облике, пока не окажусь внизу.

Я поспешил к резкому, словно ножом отрезанному краю горы, боясь одновременно остаться в воздухе, рискуя падением, и начать спускаться, подставляя себя под молотоподобный удар шквального ветра, уничтожившего нашу гондолу. Этот склон, как и оставшийся позади меня, выставил вперед наподобие шипов тут и там острые каменные уступы, и я принял решение сманеврировать между ними. Если Луна оставит меня над одним из них, я сохраню хотя бы призрачный шанс выжить. А если же разобьюсь, то не все ли равно — сделаю это в один момент или сперва раздроблю кости о каждый из этих каменных шипов?

Под резкий звук хронометра я бросился вниз, стараясь при этом не находиться над самой землей. Мне требовалось шесть-семь секунд на спуск, вот столько секунд предстояло одолжить у смерти. Меньше десяти секунд одолжить у Луны.

Но необходимой ссуды мне не дали. Два трагических события случились за один удар сердца: Луна оставила меня, а новый шквальный порыв ударил со всей своей неумолимостью о стену. Спасло мне жизнь только то, что в образе птицы я оставался на долю секунды дольше и принял удар ветра именно в этом, имеющем меньшую массу обличии, а ударился о стену уже будучи механоидом.

На снегу я оказался оглушенным, но все же в сознании, и, не позволяя себе ни мгновения расслабленности, сразу же вспомнил о присадке. Перчатка с налипшим снегом и тонкой коркой льда скользили по поясу, и я потянулся левой рукой, чтобы сорвать ее с себя, когда понял, что рука не действует. Что ж, это не имело решающего значения. Перебарывая головокружение, я стянул перчатку зубами и оголенными пальцами взял присадку, сел и, просунув капсулу сквозь плотные слои одежды в ликровый клапан у основания черепа, обезопасил себя от мгновенной смерти.

Тревожный звон хронометра смолк, и я дал себе несколько вздохов на осознание самого присутствия жизни в теле. Запустив хронометр на новый цикл, я поднялся на колени.

Бегло осмотрел отказавшуюся действовать руку. Боль от этой травмы исчезла где-то в ярком страхе смерти, но теперь возвращалась, пронизывая от середины плеча тело насквозь. Прочувствовать, сломана ли кость, сквозь куртку достоверно не удавалось, но пальцы не двигались, и в целом рука не повиновалась разуму.

Я закрепил ставшую бесполезной конечность, запихнув кисть под ремень куртки. Опершись на здоровую ногу, попытался встать, но тело меня подвело, и я упал на четвереньки, зарывшись здоровой рукой в снег. Вся грудная клетка зашлась в неожиданной яркой судороге, не давая возможности совершить ни вдоха, ни выдоха. Моя борьба за контроль завершилась приступом истерического кашля. Крови на снегу после него я не увидел, но во рту остался неприятный железистый вкус. В ушах зазвенело, мир приобрел необычную четкость черт и красок. Я понял, что близок к обмороку.

Это недопустимо, просто недопустимо, и потому я продолжил как есть, на четвереньках, движение, удаляясь от нанесшей мне сокрушительный удар стены, навстречу ветру. Шаг за шагом, потихоньку опасное состояние прошло, а я все полз, призывая Луну и сжимая до боли челюсти.

И тут одежда начала источать тепло.

То самое, исходящее от путеводных нитей, в нее вшитых и настроенных на реакцию поврежденных самоцветных сердец. Где-то рядом, не более чем в нескольких километрах, находился рукотворный источник энергии. Мне требовалось решить — отклониться от маршрута и искать помощь там, у саркофага, или же продолжить путь к базовому лагерю, надеясь подняться в воздух.

Я отправился к саркофагу. Не потому, что искал открытия, а потому что принял за гипотезу, что сердце принадлежит Сестре Заката, а значит, рядом выжившие мотористы. От мысли снова перекинуться птицей мне пришлось отказаться, ведь ориентироваться на тепло в одежде я имел возможность, только оставаясь механоидом.

Призрачное сперва, а затем и нарастающее тепло вело, слава Сотворителю, вдоль ощерившейся каменными шипами стены, не требуя на нее взбираться. Сам путь запомнился мне плохо, хотя и был невыносимо длинен. Он то заводил меня в проходы между невысокими собраниями камней, то заставлял выбираться снова на открытые для всех ветров пространства. Не умея читать их опасности, я просто шел, приказывая себе переставлять ноги, боли в которых больше не чувствовал, так как не чувствовал их самих.

На самом исходе дня я увидел красный флаг бедствия впереди и останки моторной гондолы, а скоро до моих ушей донесся ужасающий звук — звон хронометра, требующего использования «Пути в холод».

Насколько это оставалось в моих силах, я ускорил шаг. Навстречу мне из-под останков гондолы выполз моторист. С судорожной быстротой загребал он снег рукавами окровавленной куртки, подтягивая ко мне свое тело, оставшееся без одной ноги. Звонок хронометра раздавался над нами оглушительно. Не желая искушать судьбу, я отцепил от пояса необходимую присадку и кинул капсулу ему. Он поднял руку в попытке поймать, но та обмякла в воздухе и упала на снег, не дотянувшись до спасительного средства. Перчатка вздулась изнутри. Видимо, у несчастного были механические пальцы.

Добравшись до его тела, я перевернул пострадавшего на спину и ввел присадку. Поздно. Конечно, поздно. Защитные очки скрывали немигающие глаза. Внутри гондолы раздался звон еще одного хронометра, и я бросился под обломки. Второго моториста прижало листом железа к снегу. Я ввел ему присадку, но вытащить не сумел. Пострадавший лежал без сознания и не мог мне помочь.

Оставаясь у его тела, я впервые с момента крушения почувствовал настоящее отчаяние: если я уйду, то оставлю его умирать, а если останусь — погибнут остальные мои товарищи. В немом крике я отвел взгляд на ледяные пустоши за руинами гондолы, и оттуда в нарастающем снежном ветре навстречу мне двигались големы мастера Тройвина.

Глава 11