– Хованцы не выпустят?

– Они. Я много раз пыталась. Но дальше леса уйти не получается. Ни одной, ни с кем-то. Я для них мать, Плотников. Они меня тут держат, при себе. Помогают мне, заботятся. Но если что не так – наказывают.

Она кончиком среднего пальца коснулась шрама на лбу и покривилась, будто опять почувствовала старую боль. Жест получился театральный, наигранный. И Вася подвёл итог:

– Ладно, хватит чушь нести. Шутка затянулась, так что можешь считать, что я поверил. Розыгрыш удался. Не хочешь идти со мной, оставайся здесь. А я домой.

– Домой?! – теперь Машка разозлилась. – Ха! Тебя они тоже не выпустят, Плотников. Ты же яйца от черной курицы своим теплом грел? Навозом укутывал? Помнишь, что мы с тобой сделали, да? Я им мать. Ты им отец. И мы теперь вместе. Одна семья – родители и дети…

Вася встал, уже не на шутку напуганный Машкиным безумием – только сейчас он понял, что она говорит всерьёз. Машка прочла это в его глазах, и словно потухла: обмякла, поникла, скукожилась.

– Не веришь, да? – Голос её сделался старушачьим, тусклым и вялым. – Ты глаза-то разуй, Плотников. Они уже тут. На отца пришли полюбоваться. Ведь двадцать лет ждали.

Вася, стараясь больше её не слушать, шагнул к стулу, на котором его одежда лежала. Но стул ожил: отодвинулся, крутанулся на одной ножке – и впечатался в стену так, что бревна зазвенели, а по всему дому гул пошел.

Вася замер.

– Ты не бойся, Плотников, – не умолкала Машка. – Проживём. Ко мне часто люди с просьбами ходят. Так что будут и деньги, и всё, что на них можно купить…

Под кроватью кто-то завозился, запыхтел, зафыркал. Дернулась занавеска. Черная мохнатая рука изнутри приоткрыла дверцу шкафа – и убралась.

– А хочешь, свадьбу устроим? Закажем выезд из ЗАГСа, и самим никуда ехать не придется!..

Задвигались, застучали ящики комода. Качнулась люстра под потолком – и встала криво. По всему дому захлопали двери – сначала далеко, внизу и вверху; потом на этаже – ближе и ближе…

– Ты же сам этот дом строил, Вась. Как для себя строил! Тебе в нем и жить…

В комнате потемнело: к стёклам жались лохматые лица, похожие на кляксы, черные ладошки шлёпали по окнам. За дверными проёмами толкались ожившие тени. Шепотки, потрескивания, похрюкивания сливались в равномерный плотный шум, в котором вяз и терялся человеческий голос.

– Здесь хорошо, Вась. Ты привыкнешь. Я обещаю…

Вася зажмурился, но лишь на пару секунд – он почувствовал, что к его ноге жмётся что-то горячее и волосатое, он вскрикнул, дёрнулся, открыл глаза.

И увидел их…